Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 6)

– Проснулась.

Он глянул на турку, на мою чашку, на пустой стол.

– А мне не сварила?

И сказал это не упреком. Просто как человек, у которого мир устроен предсказуемо и мелкие радости должны стоять на своих местах.

Я посмотрела на него.

– Не успела.

Он кивнул и отвернулся. Даже не обиделся. Сам налил себе воды, засыпал кофе. Удивительно, как быстро мужчины вспоминают, что у них есть руки, когда жена вдруг перестает обслуживать их автоматически.

Я наблюдала за его спиной и думала: сколько раз он пил кофе в другом месте? В другом доме? В гостинице? В квартире той женщины? Поднимался с чужой постели, умывался, шутил, застегивал ту же рубашку, а потом ехал ко мне как ни в чем не бывало?

И еще одна мысль ударила неожиданно и больно: возможно, он нигде не был особенно другим. Возможно, он и там был таким же – спокойным, удобным, уверенным. Те же руки, тот же голос, та же манера смотреть чуть мимо, когда не хочет вдаваться в лишние эмоции.

Некоторые мужчины изменяют не потому, что в них просыпается страсть. А потому, что им везде должно быть хорошо.

– Сегодня поздно вернешься? – спросила я.

Он поставил чашку на столешницу.

– Пока не знаю. Почему?

– Просто спрашиваю.

– Скорее всего, да. Там завал перед концом месяца.

Там.

Где именно было это “там”, я уже не уточнила. Не из страха. Из брезгливости.

Он подошел к холодильнику, достал сыр, машинально открыл хлебницу. И я вдруг поняла, что унижение всегда бытовое именно потому, что предательство живет не в красивых сценах, а в этих утренних движениях. Он не стоял передо мной как герой драмы. Он делал бутерброд. Мужчина, который тебя предал, сначала откусывает хлеб с сыром, а уже потом идет обманывать дальше. И от этого хочется не плакать, а смести со стола все тарелки.

Но я не смела.

Не потому, что была слабой. Просто ярость еще не нашла себе форму. Пока она жила у меня внутри, как горячий металл без отливки: обжигает, но ничего конкретного не напоминает.

– У тебя сегодня что? – спросил он, намазывая масло на хлеб. – Встреча с дизайнером?

Он даже помнил мои дела. Какая трогательная вовлеченность.

– Перенесла.

– Из-за чего?

– Не захотела.

Он усмехнулся.

– Завидую. Я бы тоже многое перенес, если бы можно было просто не захотеть.

Я чуть не сказала: у тебя, кажется, и так прекрасно получается переносить моральные границы.

Но промолчала.

Он сел напротив меня, откусил хлеб, листая новости в телефоне. Вот так и выглядит конец любви в реальности: человек, разрушивший твою внутреннюю жизнь, жует бутерброд и читает новости про нефть, курс валют и пробки на кольце.

– Что у тебя сегодня? – спросил он, не отрывая глаз от экрана.

– Не знаю.

– В смысле?

– В прямом.

Он поднял голову.

– Ты опять странная.

Я усмехнулась.

– Мне начинает нравиться это слово.

– Марин, ну правда. Что с тобой?

Я отставила чашку.

– А какой ты хочешь ответ?

– Нормальный.

– Нормальный – это какой? Чтобы тебе было спокойно?

Он нахмурился.

– Я вообще-то просто переживаю.

Вот это всегда было его сильной стороной. Он умел произносить правильные слова ровно в той тональности, после которой женщина чувствует себя почти виноватой за то, что сомневается. Не извиняется, не оправдывается, не говорит ничего конкретного – просто занимает позицию приличного человека. А попробуй потом докажи, что тебя предали, если с тобой разговаривают именно таким голосом.

– Не переживай, – сказала я. – Со мной все в порядке.

И сама услышала, как это звучит.

Не как успокоение.

Как предупреждение.

Он тоже это услышал. На секунду у него в лице мелькнуло что-то настороженное. Не раскаяние. Не страх. А неприятное ощущение, что под привычным полом что-то начало двигаться.

– Ладно, – сказал он после паузы и встал. – Я вечером постараюсь пораньше.

Постараюсь.

Как будто мы обсуждали семейный ужин, а не трещину, в которую уже можно было провалиться с головой.

Он подошел ко мне, наклонился, собираясь поцеловать в макушку, как делал обычно по утрам. Я не отшатнулась. Но и не подняла лицо. Его губы едва коснулись моих волос.

Никогда раньше я не думала, что нежность может быть такой оскорбительной.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась сидеть неподвижно еще минут пять.

Потом встала и пошла в ванную.

Его зубная щетка стояла в стакане рядом с моей. Темно-зеленая, с черной прорезиненной ручкой. Новая. Я купила две недели назад, потому что старая растрепалась, а он вечно забывал купить себе сам.

Я смотрела на эту щетку так, будто именно она виновата во всем.

Потом взяла свой стакан с косметическими дисками и резко передвинула на другую сторону раковины. Поставила так, чтобы между нашими вещами появилось расстояние. Маленькое, глупое, почти детское.

Но мне стало легче.

Следом я убрала его бритву с полки над зеркалом в нижний ящик тумбы. Потом сняла его полотенце с крючка и повесила на дальний. Потом собрала его носки, оставленные на краю корзины, и отнесла не в стирку, как делала всегда, а просто бросила к остальным его вещам.

Я не устраивала погром.

Я переставляла границы.