Сона Скофилд – Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом (страница 5)

Я встала из-за стола и начала собирать тарелки. Мне нужно было двигаться, иначе я бы сказала что-то раньше времени. А я уже знала: раньше времени нельзя. Не потому что я трусила. Потому что мне нужно было еще немного посмотреть. Досмотреть его до конца. Понять, какой длины была эта ложь, и когда именно во мне началось превращение.

Он тоже поднялся, подошел сзади.

– Марин.

Я не обернулась.

– Что?

– Ты реально странная. Я тебя чем-то обидел?

Я закрыла глаза на секунду.

Вот она, мужская роскошь. Он уже сделал что-то чудовищное, но формулирует разговор так, будто дело в моем настроении. Будто проблема не в его предательстве, а в том, что я веду себя недостаточно удобно.

Я поставила тарелку в раковину и только тогда повернулась.

Он стоял близко. Такой знакомый, что от этого хотелось содрать с кожи память. Темные волосы, усталые глаза, чуть расстегнутый ворот рубашки, часы, которые я подарила ему на сорок тысячный повод быть рядом. Красивый мужчина. Нормальный мужчина. Мужчина, которого любая посторонняя женщина, встретив нас вместе, назвала бы “надежным”.

– А если бы обидел, ты бы что сделал? – спросила я.

Он нахмурился.

– В смысле?

– Ну вот если бы правда обидел. Очень. Не случайно. Не словом. Не раздражением. А по-настоящему. Что бы ты сделал?

Он смотрел на меня уже внимательнее.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Я просто спросила.

– Извинился бы, наверное. Попытался исправить.

Попытался исправить.

У меня внутри что-то холодно усмехнулось.

Мужчины вообще очень любят слово “исправить”. Будто женщину можно отремонтировать после предательства, как скрипящую дверцу шкафа.

– Хороший ответ, – сказала я.

Он протянул руку, хотел коснуться моего лица.

Я отступила раньше, чем успела подумать.

Не резко. Не демонстративно. На полшага. Но этого хватило.

Он заметил.

И вот впервые за вечер в его глазах мелькнуло не раздражение, не усталость, не осторожность.

Тревога.

Маленькая. Почти незаметная. Но настоящая.

Это было первое честное чувство, которое я увидела в нем за весь день.

– Марина, – сказал он уже другим голосом. – Что произошло?

Я посмотрела на него так, как никогда раньше не смотрела.

Без просьбы. Без любви. Без привычки. Без страха.

Просто как на человека, которого мне придется однажды перестать жалеть.

– Ничего, – ответила я. – Пока ничего.

И именно в этот момент я поняла, что наш брак уже разделился на две части.

До этого вечера и после.

Потому что женщина, которая утром отвозила его пиджак в химчистку, еще была женой.

А женщина, которая сейчас стояла перед ним на своей кухне и впервые не захотела, чтобы ее успокоили, уже начинала становиться кем-то другим.

Той, кого он еще не знал.

Той, кто больше не собирался спасать ему лицо – даже если пока именно лицо и оставила.

Глава 3. Унижение всегда бытовое

На следующее утро я проснулась раньше него.

Не потому, что плохо спала. Наоборот – я почти не спала вовсе. Ночь была не тяжелой, а какой-то стеклянной. Я лежала рядом с Артёмом, слышала его ровное дыхание и думала о том, как легко человек может спать около тебя после лжи. Как спокойно тело предателя живет своей физиологией: ест, зевает, принимает душ, ищет носки, смотрит прогноз погоды. Будто ничего в мире не случилось.

А во мне уже случилось.

Я осторожно выбралась из постели, чтобы не разбудить его. Пол под ногами был прохладный. В спальне стоял тот серый утренний свет, который не украшает ничего: ни лицо, ни отношения, ни правду. Я накинула халат и пошла на кухню.

Пока закипал чайник, я смотрела на нашу квартиру так, словно впервые попала сюда после долгой болезни и теперь не могла понять, почему в знакомых вещах стало столько чужого.

Чашки стояли ровно в том порядке, в каком я всегда их ставила. Его любимая – темно-синяя, толстостенная, с маленькой сколотой кромкой, из которой он почему-то отказывался пить что-либо, кроме кофе. Моя – белая, с тонкой ручкой. Сахарница. Доска. Ножи. Магниты на холодильнике из поездок, которые когда-то казались мне доказательством нашей общей жизни.

Удивительно, как быстро совместное превращается в декорацию.

Я открыла шкафчик, достала кофе и вдруг поймала себя на том, что насыпаю две ложки в турку, как всегда. На автомате. Для нас. Для утра. Для брака, который еще вчера казался мне треснувшим, но существующим, а сегодня уже был просто плохо прибранным местом преступления.

Я высыпала кофе обратно.

Сделала одну чашку. Для себя.

От этого мелкого жеста у меня странно перехватило горло.

Иногда женщина понимает, что все кончилось, не в большой сцене и не в громком признании. А в том, что впервые перестает варить мужчине его утренний кофе.

Я села за стол и услышала, как в спальне зазвонил его телефон.

Не мой. Его.

Раньше я бы не прислушалась. Или прислушалась бы только как жена: не опаздывает ли, не проспал ли, не забыл ли важное. Теперь любой его звук проходил через меня, как игла. Я не пошла в комнату. Не потому, что была благородной. А потому, что после вчерашнего мне было уже не нужно рыться. Моя интуиция наконец получила слишком много поводов, чтобы перестать просить доказательства.

Через несколько секунд звонок стих.

Потом послышались шаги, шорох постели, вода в ванной.

Его обычное утро.

Господи, как же меня унижала эта обычность.

Я раньше думала, что самое страшное в измене – узнать, с кем, где и сколько раз. Но нет. Самое страшное – увидеть, что после этого мужчина все равно берет свою зубную щетку, стоит в трусах перед зеркалом, бреется, ищет галстук, ворчит на слишком горячую воду и спрашивает, где лежат чистые носки. Как будто он имеет на это право. Как будто ваш дом по-прежнему его территория, а не место, куда он каждый день приносил свою ложь, снимая обувь в прихожей.

Артём вышел на кухню уже одетый наполовину: рубашка застегнута, брюки, ремень, еще влажные после душа волосы. Красивый, собранный, тот самый мужчина, рядом с которым женщины любят стоять на общих фотографиях и думать, что им повезло.

– Ты чего так рано? – спросил он и подошел к кофемашине.

Я подняла чашку.