Сона Скофилд – Нелюбимая жена олигарха (страница 6)

Я усмехнулась. Ничего нового. Он и правда разговаривал не как мужчина, а как холодно работающая система, в которой для чувств просто не было предусмотрено интерфейса.

— У меня вопрос, — сказала я. — Когда вы произносите слова вроде «результат», «обязательства», «условия», вы сами слышите, насколько это похоже не на брак, а на сделку по покупке актива?

— Алина, — спокойно ответил он, — мы и не делаем вид, что это что-то другое.

— Вы — не делаете. Я пока еще иногда забываюсь.

— Не советую.

Вот так. Без нажима. Без угрозы. Просто как рекомендация человеку, который может не справиться с инструкцией.

Я отложила вилку.

— Маму уже перевели?

— Да.

— Я могу с ней увидеться?

— Конечно.

— Сегодня?

— После трех. До этого у вас будут дела.

— Какие еще дела?

— Примерка украшений. Встреча с организатором церемонии. Документы от юриста. И интервью с фотографом.

Я замерла.

— С каким еще фотографом?

— Для официальных снимков.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Мы женимся не по любви, а по необходимости. Зачем вам фотографии, как у счастливой пары?

— Потому что людям нужны образы, а не правда.

В этот момент я вдруг увидела всю глубину происходящего. Он не просто хотел жену на год. Он создавал картину. Репутационную, красивую, убедительную. И я в этой картине была не женщиной, а правильно выбранной деталью.

— Значит, вам не нужна жена. Вам нужна рамка с живым лицом.

— Если вам угодно так формулировать.

— А вам всегда угодно говорить так, будто мы обсуждаем поставку мебели?

Он спокойно сделал глоток кофе.

— Мебель обычно не задает столько лишних вопросов.

Я резко подняла на него глаза. Он сказал это без усмешки, и от этого фраза ударила сильнее. Я ждала грубости — тогда было бы проще злиться. Но в его спокойствии было нечто куда унизительнее. Он не стремился меня обидеть. Он просто не считал нужным смягчать правду.

— Тогда вам не повезло, — сказала я. — Я не мебель.

— Это зависит от того, насколько вы сами захотите усложнить себе жизнь.

Я смотрела на него и все отчетливее понимала: именно так он и ломает. Не криком. Не запретами. Не истерикой. Спокойствием. Он ставил человека напротив в положение того, кто вынужден эмоционально реагировать, и уже этим делал его слабее. Рядом с ним любая живая реакция автоматически выглядела чем-то лишним, неудобным, почти непрофессиональным.

— А если я не захочу быть удобной? — спросила я.

— Тогда вам будет тяжело.

— А вам?

— Я привык.

Конечно. Он привык. К подчинению, к контролю, к женщинам, которые либо знали свое место, либо исчезали раньше, чем успевали стать проблемой.

После завтрака меня действительно ждала целая очередь людей, чьей задачей было превратить меня в максимально убедительную жену Ардова. Стилисты, организатор, юрист, человек по коммуникациям. У каждого были свои папки, графики, ткани, каталоги, формулировки, советы. Мне показывали кольца, обсуждали количество гостей, объясняли, какой образ лучше работает на фотографиях, как правильно поворачивать голову, чтобы свет ложился мягче, какой оттенок платья выглядит дороже на камере. Все говорили обо мне так, будто я уже не была собой. Я стала объектом настройки. Деликатной, дорогой, но все равно настройки.

К полудню меня начало мутить от чужой аккуратной заботы. Я вышла из комнаты примерок в коридор и на секунду прислонилась к стене. Голова гудела. В какой-то момент мне даже захотелось рассмеяться. Если смотреть со стороны, моя жизнь, наверное, наконец-то сложилась удачно: богатый муж, дом, одежда, лечение для матери, свадьба, красивые фотографии. Только почему тогда мне казалось, что я медленно исчезаю?

— Вам плохо?

Я обернулась. Это была женщина лет сорока с безупречной осанкой и нейтральным лицом. Кажется, управляющая домом. Ее я видела вчера мельком.

— Нет. Просто устала.

— Вам стоит привыкнуть к новому ритму.

Снова это слово. Привыкнуть. Здесь все почему-то считали, что если женщину достаточно аккуратно поместить в роскошную клетку, она рано или поздно привыкнет и перестанет биться о прутья.

— А если не получится?

Она посмотрела на меня спокойно.

— Обычно получается.

Обычно. Я кивнула, хотя внутри у меня все сжалось. Видимо, до меня здесь тоже бывали женщины, которым предлагали приспособиться к чужим условиям и считать это удачей.

После трех меня отвезли в клинику. Я почти не помнила дорогу — только сжимала в пальцах ремешок сумки и пыталась подготовиться к встрече с мамой. Мне было страшно не потому, что она могла выглядеть хуже. Наоборот. Я боялась, что она увидит улучшение и начнет благодарить меня за то, цену чего я не смогу назвать вслух.

Но мама улыбнулась мне почти по-настоящему. Она лежала в новой палате — светлой, отдельной, слишком хорошей для нашего прежнего уровня жизни. На тумбочке стояли цветы, воду меняли по первому звонку, врач говорил уверенно и спокойно. Все было так, как должно было бы быть изначально, если бы мир не делился так жестоко на тех, кто может спасти близкого деньгами, и тех, кто должен за это чем-то расплачиваться.

— Ты как? — спросила мама, когда врач вышел.

— Нормально.

— Алина.

Только одно слово, но я сразу поняла: она не верит.

Я села рядом и взяла ее за руку.

— Тебе здесь лучше?

— Лучше, — тихо сказала она. — Но мне не нравится, как ты выглядишь.

Я попыталась улыбнуться.

— Просто устала.

— Ты всегда устаешь не так. А сейчас у тебя лицо женщины, которая не спала не из-за дел, а из-за решения.

Я опустила глаза. С матерями невозможно лгать до конца. Особенно если они всю жизнь смотрели на тебя не как на внешность, а как на сердце.

— Мам, если человеку очень нужна помощь, он иногда делает вещи, которые раньше казались невозможными.

Она сжала мои пальцы.

— Что ты сделала?

Мне вдруг стало нечем дышать. Я могла рассказать ей правду. Могла сказать: я вышла замуж за чужого богатого мужчину, потому что иначе не смогла бы дать тебе лечение. Но тогда бы она начала винить себя. И эта вина добила бы ее быстрее болезни.