Сона Скофилд – Нелюбимая жена олигарха (страница 5)

Как мило. Я почти почувствовала это слово на коже. Как тонкую царапину, которую вроде бы нельзя предъявить как рану, но она все равно жжет.

Остаток ужина прошел в том же духе. Никто не позволил себе прямой грубости. Все были образцово воспитаны. Но за столом я с каждой минутой все острее понимала одну вещь: они уже знали, что я здесь не по любви. Может быть, не детали. Но суть — точно. В их мире таких женщин чувствуют сразу. Тех, кто появился рядом не как равная, а как решение, компромисс, удобный ход.

Они говорили о благотворительном вечере, новом курорте, ценах на искусство, европейских школах, фондах, советах директоров. Я почти не открывала рот. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что каждый раз, когда я собиралась вступить в разговор, внутренний голос спрашивал: и зачем? Чтобы они лишний раз услышали, как сильно ты здесь лишняя?

В какой-то момент пожилой мужчина справа вдруг доброжелательно наклонился ко мне:

— Вам, наверное, непросто так быстро привыкнуть к переменам.

Я повернулась к нему.

— А вы считаете, к ним нужно привыкать быстро?

— В вашем положении — желательно.

Он улыбнулся, будто сказал что-то совершенно безобидное. А я вдруг почувствовала, как Максим чуть заметно перевел взгляд в мою сторону. Не защищая. Проверяя.

Я отложила вилку.

— В моем положении? Это в каком именно?

За столом стало тише. Пауза длилась всего секунду, но я успела понять: вот оно. Та самая невидимая граница, на которой женщине вроде меня лучше улыбнуться и сделать вид, что она ничего не заметила.

— В положении человека, чья жизнь резко изменилась к лучшему, — мягко сказал мужчина.

Я встретила его взгляд и тоже улыбнулась.

— Тогда, наверное, мне повезло, что я быстро учусь.

После этого никто уже не пытался говорить со мной снисходительно в лоб. Но атмосфера не смягчилась. Наоборот. Она стала тоньше. Холоднее. Я чувствовала, как меня рассматривают, оценивают, примеряют к дому, к фамилии, к Максиму, и внутренне уже выносят вердикт: временно, сомнительно, не из нашего круга.

Когда гости наконец уехали, я вышла в пустой холл и будто впервые за весь вечер нормально вдохнула. Каблуки болели, спина ныла, лицо устало держать спокойствие. Я уже собиралась подняться к себе, когда услышала за спиной голос Максима:

— Вы хорошо держались.

Я медленно обернулась.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда спасибо. Я старалась достойно представить вашу удачную сделку.

Он подошел ближе, остановился на расстоянии, которое нельзя было назвать интимным, но оно уже ощущалось слишком личным для двух людей, поженившихся без любви.

— Вам никто не грубил.

— Конечно нет. У вас слишком дорогой круг общения, чтобы грубить вслух.

— И все же вы справились.

— А вы ожидали, что я заплачу за столом?

— Я ожидал, что вам будет тяжелее.

— Мне и было тяжело.

Он смотрел на меня молча, и от этого молчания я вдруг разозлилась сильнее.

— Вы знаете, что самое отвратительное? — спросила я тихо. — Не то, что они смотрели на меня сверху вниз. А то, что вы даже не подумали сделать вид, будто я вам хоть немного важна.

— Вам нужен был спектакль?

— Мне нужен был хотя бы минимум уважения.

— Вы его получили.

Я коротко рассмеялась.

— Нет, Максим. Я получила фамилию, платье, красивый дом и право молчать за вашим столом так, чтобы всем было удобно. Уважение — это что-то другое.

Он ничего не сказал. И именно это окончательно убедило меня: любимой я здесь не стану. Не потому, что между нами нет чувств. А потому, что в этом доме даже сама мысль о чувствах выглядела почти неприличной.

Я поднялась к себе и закрыла дверь спальни. Потом долго стояла, прислонившись к ней спиной, в полной тишине, среди чужих дорогих вещей, с его фамилией, которая еще не успела стать моей даже на слух. Внизу остался дом, где меня приняли вежливо, холодно и точно так, будто все заранее знали: любимой я здесь не стану.

Глава 3. Муж смотрел на меня спокойно, как на вещь, за которую уже заплатили

Утро в доме Ардова началось не с шума, не с будильника и даже не с человеческого голоса. Меня разбудила тишина. Та самая дорогая, выверенная тишина больших домов, где ничего не скрипит, не хлопает, не падает и не живет само по себе. Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потом увидела высокий потолок, серые плотные шторы, безупречную линию мебели и вспомнила все сразу. Клиника. Договор. Ужин. Его голос. Моя подпись.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала внутри странную пустоту. Не истерику, не панику, не слезы. Именно пустоту. Будто организм решил, что если дать мне почувствовать все сразу, я просто не встану. Поэтому он отключил лишнее и оставил только функциональность: проснуться, умыться, одеться, спуститься вниз, выдержать еще один день в чужой жизни, за которую мне уже заплатили слишком много, чтобы я могла позволить себе слабость.

В ванной на мраморной столешнице уже лежали новые щетки, кремы, полотенца, даже моя косметика — та немногочисленная, что я успела бросить в сумку вчера. Кто-то перенес ее сюда. Кто-то аккуратно разложил мои вещи, как будто заботился. Но в этой заботе не было тепла. Только безупречная организация. В этом доме все делалось так, чтобы тебе не пришлось просить. И именно поэтому ты особенно ясно понимала: здесь твои желания ничего не значат, если они не совпадают с чужим порядком.

Я долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя чувство липкой нереальности. Иногда мне казалось, что все это можно отменить, если достаточно сильно захотеть. Выйти из ванной, собрать вещи, вызвать такси, вернуться в свою старую квартиру, в аптеку за углом, в больницу, в привычную тревогу, в жизнь, где хотя бы все мое. Но потом я вспоминала маму, новый план лечения, счета, которые больше не выглядели смертным приговором, и понимала: назад дороги нет. Не потому, что меня держат. А потому, что я сама уже вошла слишком далеко.

Когда я спустилась к завтраку, стол был накрыт на двоих. Это поразило меня почему-то сильнее, чем весь вчерашний ужин. Вчера был спектакль. Сегодня — быт. А быт всегда страшнее, потому что именно в нем человек начинает по-настоящему понимать, во что вляпался.

Максим уже сидел за столом. Темная рубашка, часы на запястье, утренняя собранность на лице. Он пил кофе и просматривал что-то в планшете с таким видом, будто это был самый обычный завтрак самого обычного мужа. Только обычные мужья, насколько я помнила, хотя бы поднимают глаза на женщину, с которой живут, не как на очередной пункт расписания.

— Доброе утро, — сказал он, когда я подошла.

— Утро.

Он кивнул на место напротив.

— Садитесь.

Не «садись», не «прошу», не даже нейтральное «присаживайтесь». Просто «садитесь», сказанное в том тоне, которым обычно обозначают, где кому полагается находиться. Я села. Передо мной уже стояла тарелка с омлетом, фрукты, чашка и сок. Слишком правильно. Слишком вовремя. Даже мой голод здесь, кажется, был учтен заранее и без моего участия.

Несколько секунд мы ели молча. Я не выдержала первой.

— Вы всегда завтракаете так, будто рядом никого нет?

Он не сразу оторвался от планшета.

— Обычно рядом и правда никого нет.

— Теперь есть.

— Я заметил.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— И что вы по этому поводу чувствуете?

Только спросив, я уже поняла, что это бесполезно. Но, видимо, какая-то разрушительная часть меня все равно хотела проверить границы его пустоты.

Он отложил планшет и посмотрел на меня прямо.

— Это обязательный утренний разговор?

— Нет. Просто любопытство. Мы все-таки женаты.

— Формально.

— Как удобно. Формально женаты, формально завтракаем, формально живем в одном доме. А что у нас еще формально?

— Все, что необходимо для результата.