Сона Скофилд – Нелюбимая жена олигарха (страница 7)

— Я просто согласилась на одну работу, — сказала я. — Очень выгодную.

Она смотрела на меня долго, слишком долго.

— Ты мне врешь.

Я улыбнулась одними губами.

— Я спасаю тебя.

— Ценой чего?

— Неважно.

— Для меня важно.

Я отвела взгляд к окну. На улице шел редкий мелкий дождь. Машины скользили по мокрому асфальту, люди куда-то спешили с обычными лицами, обычными пакетами, обычными делами. Мне вдруг до боли захотелось снова быть обычной. Не женой Ардова, не женщиной по договору, не чужим проектом. Просто дочерью, которая может сидеть у постели матери и не думать о том, сколько стоит каждый ее вдох.

— Когда-нибудь я расскажу, — тихо сказала я. — Но не сейчас.

Мама закрыла глаза. Несколько секунд молчала, потом прошептала:

— Только не дай никому купить в тебе все.

Эта фраза осталась со мной, когда я вышла из палаты. Я шла по коридору и чувствовала, как она отдается внутри тяжелым эхом. Не дай никому купить в тебе все. Значит, что-то еще можно было оставить себе. Вопрос только в том, что именно, если фамилия, дом, тело, время и лицо на фотографиях уже уходили в чужое пользование.

Вечером я вернулась в особняк поздно и надеялась не видеть Максима до завтра. Но он оказался в библиотеке. Стоял у длинного стола, просматривая бумаги. Когда я вошла, он поднял глаза.

— Как ваша мать?

— Лучше.

— Хорошо.

Только это. Хорошо. Как итог удачно исполненного распоряжения.

Я остановилась у двери.

— Вы всегда так разговариваете о людях, которым помогаете? Как о корректно закрытых задачах?

— А вы всегда пытаетесь превратить простой ответ в претензию?

— Просто мне интересно, есть ли у вас хоть одна интонация, в которой человек звучит не как объект управления.

Он отложил бумаги.

— Вам нужна благодарность?

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

— В том, что рядом с вами очень легко почувствовать себя вещью.

Он смотрел на меня молча. И это молчание вдруг показалось мне опаснее любого ответа.

— Вас никто не держит здесь насильно, — сказал он наконец.

Я почувствовала, как во мне поднимается злость.

— Вот это особенно красиво. Сказать женщине, у которой больная мать, что ее никто не держит насильно. Формально ведь правда. Формально я могу уйти. Формально вы ничего не отнимаете. Вы просто очень хорошо знаете, что у меня нет реального выбора.

— Вы сделали свой выбор сами.

— Да. Потому что вы заплатили достаточно, чтобы он перестал быть свободным.

Несколько секунд он смотрел мне в лицо так внимательно, что я почти пожалела, что сказала это вслух. Но отступать уже было поздно.

— Вы хотите, чтобы я чувствовал вину? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы хотя бы не делали вид, будто между нами все честно.

— А разве нет?

Я шагнула ближе.

— Нет, Максим. Честно — это когда два человека понимают цену сделки одинаково. А вы платите деньгами. Я — собой.

Его взгляд не изменился, но мне почему-то показалось, что воздух в комнате стал плотнее.

— Вы переоцениваете трагизм ситуации, — сказал он спокойно.

Я коротко рассмеялась.

— А вы, наоборот, недооцениваете человека в ней.

Он подошел к бару, налил себе воды, сделал глоток и только потом снова посмотрел на меня. Спокойный. Собранный. Такой же невозможный.

— Вам будет легче, если перестанете воспринимать себя жертвой.

Это стало последней каплей.

— Жертвой? Вы правда думаете, что проблема в этом? Что я страдаю не потому, что вы превратили мою беду в удобный контракт, а потому что слишком эмоционально к этому отношусь?

— Я думаю, — сказал он, — что вы умная женщина и довольно скоро поймете: в мире почти все покупается и продается. Просто не всем хватает смелости называть вещи своими именами.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно увидела, почему рядом с таким мужчиной можно сойти с ума. Не потому, что он кричит. А потому, что он умеет рационализировать любое унижение до состояния почти философии.

— Тогда называйте своими именами и это, — тихо сказала я. — Вы смотрите на меня как на вещь, за которую уже заплатили.

На этот раз пауза была длиннее.

Он не стал спорить. Не стал возмущаться. Не сказал, что я не права. Просто поставил стакан на стол и произнес:

— Я смотрю на вас как на человека, который должен понимать, во что вступил.

— Нет. Это не одно и то же.

— Для вас — возможно.

Вот и все. Именно так он и оставлял человека без почвы. Ты говоришь о боли, а он отвечает так, что формально не отрицает ее, но делает бессмысленной. Ты пытаешься назвать унижение — он переводит его в язык рациональности. И в какой-то момент ты сама начинаешь сомневаться: может, действительно слишком остро реагируешь? Может, проблема в тебе? Может, надо просто привыкнуть, как советуют все в этом доме?

Я развернулась и вышла из библиотеки, не попрощавшись. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как дрожат руки. Не от страха. От ярости. И еще от чего-то более унизительного — от того, что он снова не повысил голос, не обидел открыто, не сделал ничего такого, что можно было бы предъявить как явную жестокость. Но мне все равно было больно так, будто меня медленно ставили на место, которое давно для меня приготовили.

В спальне я долго сидела на краю кровати, не включая свет. Темнота в окнах отражала мою фигуру, и я смотрела на нее как на чужую. Красивая комната. Дорогая ткань штор. Безупречные линии мебели. Все есть. Все оплачено. Все правильно. Кроме одного — внутри меня с каждой минутой крепло ощущение, что я нахожусь не в браке и даже не в клетке. Я нахожусь в чьей-то собственности, оформленной настолько вежливо и законно, что кричать об этом почти неприлично.

И хуже всего было то, что он даже не скрывал своей позиции. Максим смотрел на меня спокойно, как на вещь, за которую уже заплатили. И в этом спокойствии было больше унижения, чем в любой грубости.

Глава 4. Мне объяснили, как должна вести себя жена Ардова, но забыли спросить, хочу ли я ею быть

На следующее утро я проснулась раньше, чем в доме началось движение. За окном еще лежал тусклый серый свет, сад был неподвижен, и особняк казался не местом, где живут, а дорогой декорацией, в которой меня оставили на ночь между двумя сценами. Я лежала, не открывая до конца глаз, и пыталась удержать последние секунды перед тем, как память окончательно вернет мне, кто я теперь. Не Алина, которая торопится на работу и думает, хватит ли до зарплаты. Не дочь, считающая часы до визита в клинику. Не женщина со своей бедной, но понятной жизнью. А жена Ардова. Новая фамилия еще даже не успела прижиться у меня в голове, а уже давила сильнее любого кольца.

Я спустилась вниз в простом светлом платье, которое выбрала сама, почти назло всем тем вещам, что мне привезли сюда как готовую версию новой меня. Хотелось хоть в чем-то остаться собой. На столе в столовой уже ждал завтрак, но Максима не было. Вместо него возле окна стояла женщина лет сорока пяти с идеальной осанкой, гладкой прической и лицом, на котором профессиональная вежливость давно вытеснила живые эмоции.

— Доброе утро, Алина Сергеевна. Меня зовут Марина Викторовна. Я управляю домом.

— Доброе утро.

— Максим Андреевич уехал раньше. Он попросил передать, что после завтрака у вас будет несколько встреч. Я сопровожу вас по расписанию.