Сона Скофилд – Нелюбимая жена олигарха (страница 4)

— Вам лучше освоиться сразу.

Он встал, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Дом оказался огромным и странно пустым. Не в физическом смысле — мебели и вещей было достаточно. Но в нем не чувствовалось тепла. Ни детских следов, ни семейного шума, ни даже беспорядка, который иногда делает чужое пространство живым. Здесь все было так идеально, что казалось мертвым.

— Здесь живете только вы? — спросила я.

— Да.

— А семья?

— У меня нет нужды обсуждать это.

— Конечно.

Я уже начинала запоминать: каждый мой вопрос упирался в стену, покрытую дорогой краской и безупречным самоконтролем.

Мы поднялись на второй этаж. Он открыл дверь в просторную спальню, в которой любая женщина из моей прежней жизни ахнула бы от восторга. Светлая, с огромными окнами, гардеробной, ванной, мебелью, от которой веяло тихой роскошью. И все же у меня первая мысль была не о красоте. Я подумала: как быстро можно почувствовать себя пленницей в красивом месте.

— Это ваша комната, — сказал он.

— А ваша?

— Напротив.

Я повернулась к нему.

— То есть даже спать вместе в эту сделку не входит?

— Только если это потребуется внешне.

Он сказал это так спокойно, что мне стало неловко уже за собственный вопрос. Словно не он предложил мне брак по расчету, а я зачем-то внесла в деловую встречу что-то слишком личное.

— Потрясающе, — сказала я. — Значит, я буду вашей женой на публике и аккуратно изолированной частью интерьера дома в остальное время.

— Если вам так проще это воспринимать.

— А как это воспринимаете вы?

— Как решение задачи.

Это прозвучало почти оскорбительно. Не громко. Даже не грубо. Но ровно настолько холодно, чтобы я снова ощутила себя не человеком, а правильно подобранной функцией.

В гардеробной уже висели вещи. Платья, костюмы, обувь, белье — все новое, моего размера, моего приблизительного вкуса, как будто кто-то изучил меня заранее и подготовил версию женщины, которой мне теперь следовало стать.

Я замерла на пороге.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Откуда вы знаете мой размер?

— Это несложно узнать.

У меня по спине прошел холодок. Слишком многое в нем было связано с фразами «несложно», «достаточно», «не нужно знать». Так говорят люди, рядом с которыми твоя частная жизнь перестает быть частной раньше, чем ты успеваешь испугаться.

— Вы всегда все контролируете до такой степени?

— Предпочитаю быть готовым.

— А если бы я не приехала?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Но вы приехали.

Да. Я приехала. Потому что мама лежала в палате, и ее лечение уже не вмещалось ни в мою зарплату, ни в мои силы, ни в мои прежние представления о том, как живут приличные женщины. Я приехала, потому что деньги иногда перестают быть просто деньгами и становятся кислородом. А люди без кислорода редко рассуждают красиво.

После короткой паузы он сказал:

— Сегодня вечером будет ужин. Присутствовать обязательно.

— С кем?

— С несколькими людьми из моего круга.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Вы только что купили себе жену, а вечером уже собираетесь ее показывать?

— Я не купил себе жену. Я вступил в брак на определенных условиях.

— Какая благородная формулировка.

— Вам нужно привыкать.

— К чему именно? К браку или к унижению?

Он чуть задержал взгляд на моем лице. И впервые мне показалось, что я задела его не словами даже, а тем, что не стараюсь быть удобной.

— К реальности, — ответил он.

Когда он ушел, я осталась одна посреди огромной спальни и несколько секунд просто стояла, не двигаясь. Потом подошла к окну. С высоты второго этажа сад выглядел идеально подстриженным, почти ненастоящим. Я приложила ладонь к холодному стеклу и вдруг почувствовала, как сильно хочу домой. В ту крошечную съемную квартиру с дешевым чайником, скрипучим полом и вечной тревогой. Потому что даже тревога в собственной жизни менее страшна, чем чужой порядок, в который тебя внесли как пункт договора.

К вечеру меня подготовили так, будто я была не человеком, а мероприятием. Ко мне пришли стилист, визажист, две женщины с чехлами для одежды и одна девушка, которая принесла украшения в бархатных коробках. Все обращались ко мне очень вежливо, но в этой вежливости тоже не было тепла. Никто не спрашивал, нравятся ли мне платья. Мне их показывали так, как показывают уже принятое решение.

Темно-синее платье сидело на мне слишком хорошо. Настолько хорошо, что я сама себе казалась кем-то другим. Более дорогой. Более спокойной. Более подходящей для того мира, в который меня сейчас вставляли как идеально отполированную деталь.

Когда я спустилась вниз, внизу уже были гости. Негромкие голоса, звон бокалов, спокойный смех людей, у которых хорошее воспитание заменяет искренность там, где она невыгодна. Я остановилась на последних ступенях и почувствовала, как все внутри напряглось.

Максим стоял у камина и разговаривал с пожилым мужчиной в темном пиджаке. Когда он заметил меня, его взгляд скользнул по мне быстро и внимательно. Не восхищенно. Не тепло. Оценивающе. Как будто он проверял, соответствует ли результат ожиданиям.

Потом он подошел, протянул мне руку и произнес достаточно громко, чтобы услышали остальные:

— Моя жена, Алина.

Жена. Это слово ударило по мне страннее, чем подпись под договором. Не потому, что было новым. А потому, что прозвучало в воздухе этого дома слишком естественно. Так, будто я действительно принадлежала сюда.

Я вложила пальцы в его ладонь. Его рука была теплой, сильной и абсолютно спокойной. Ни волнения, ни неловкости. Он держал меня так, будто делал это уже давно.

Женщина в кремовом костюме окинула меня взглядом и улыбнулась.

— Как неожиданно быстро, Максим.

— Я не люблю затягивать решения, — ответил он.

— Это заметно.

Еще одна пара секунд, и я уже начала понимать, как именно здесь умеют унижать без единого грубого слова. Не прямым уколом. Не скандалом. А интонацией, взглядом, слишком короткой паузой между фразами, в которой уже лежит все: кто ты, почему ты здесь и как мало у тебя на самом деле прав.

— Алина, вы откуда? — спросила женщина.

Простой вопрос. Почти светский. Но задан он был так, будто за ним скрывалось настоящее: из какого мира тебя сюда вообще принесло?

— Из этого города, — ответила я.

— Как мило.