Сона Скофилд – Брак без любви. Жена по контракту (страница 3)

Он знал, куда бить.

Не по мне. По стыду. По семье. По тому последнему, что еще оставалось моим.

– Ненавижу вас еще сильнее, – сказала я.

– Это уже похоже на честность.

Я вышла, хлопнув дверью так, что секретарь в приемной вздрогнула.

Лифт ехал слишком медленно. Слишком тихо. В зеркальной стенке кабины я увидела себя – бледную, злую, с лихорадочным блеском в глазах. Не женщина. Оголенный нерв.

На улице било в лицо мартовским ветром. Я не сразу накинула пальто. Просто стояла на ступенях, пока машины проносились мимо, а город делал вид, будто ничего не произошло.

Телефон зазвонил в сумке.

Илья.

Я смотрела на экран несколько секунд, прежде чем ответить.

– Да.

– Ну что? – Голос у брата был напряженный, но в нем уже пряталась надежда. – Ты поговорила? Есть шанс?

Я закрыла глаза.

Шанс.

Слово, за которым иногда скрывается пропасть.

– Есть, – сказала я.

– Алиночка… – он выдохнул с таким облегчением, будто уже все закончилось. – Я знал, что ты что-нибудь придумаешь. Я же говорил, ты у нас всегда…

– Замолчи.

На том конце повисла тишина.

– Что?

– Просто замолчи, Илья. Хотя бы раз в жизни не говори ничего.

Я сбросила вызов и сунула телефон обратно в сумку.

Потом медленно спустилась по ступеням и пошла вперед, не разбирая дороги. Под каблуками хрустел грязный снег, над головой темнело небо, а внутри было одно-единственное чувство – мерзкое, тяжелое, ясное.

Я уже знала, что соглашусь.

Еще не произнесла это вслух. Еще пыталась удержаться за остатки злости, гордости, достоинства. Но правда была проще и страшнее.

У меня не было выбора.

А значит, завтра я вернусь к Андрею Воронцову.

И подпишу сделку, после которой моя жизнь перестанет принадлежать мне.

Глава 2. Подпись под чужой судьбой

Я почти не спала.

Ночь не делилась на часы – она делилась на мысли, от которых невозможно было спрятаться. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в темный потолок и пыталась представить, в какой именно момент моя жизнь свернула не туда. Когда отец умер? Когда мама слегла? Когда Илья впервые занял деньги, о которых потом «забыл» сказать? Или в тот день, когда я впервые услышала фамилию Воронцов и не поняла, что однажды она войдет в мою жизнь так глубоко, что вырвать ее уже не получится?

К утру у меня болела голова, будто всю ночь кто-то медленно стягивал виски железным обручем.

На кухне пахло овсянкой и лекарствами. Этот запах я ненавидела с тех пор, как мама стала жить по часам: в восемь – таблетки, в девять – давление, в двенадцать – укол, потом снова таблетки. В нашей квартире уже давно все измерялось не днями недели, а схемой лечения.

Мама сидела у окна в теплом халате, слишком хрупкая для этого серого утра. Когда-то она была женщиной, на которую оборачивались. Высокая, живая, с красивой осанкой и смехом, который наполнял дом теплом. Теперь в ней будто осталось только лицо – знакомое, любимое, но уже как выцветшая фотография той, прежней.

– Ты рано встала, – тихо сказала она.

– Не спалось.

Я поставила перед ней чашку с чаем и опустилась напротив. Хотелось уткнуться лбом в холодную столешницу и не поднимать голову хотя бы час. Но нельзя. У меня давно не было роскоши быть слабой.

– Ты бледная, – заметила мама.

– Просто устала.

Она посмотрела на меня слишком внимательно. Матери даже после инсульта видят больше, чем нужно.

– Это из-за Ильи?

Я взяла ложку, помешала уже размокшую кашу, хотя есть не хотелось.

– Из-за него тоже.

– Он опять что-то натворил?

Я усмехнулась. Горько, безрадостно.

– Слово «опять» тут самое точное.

Мама прикрыла глаза на секунду. Я видела, как ей больно даже думать об этом. Она всегда защищала Илью дольше, чем стоило. Потому что он младший. Потому что мальчикам труднее. Потому что «он еще поймет». Только ему уже тридцать два, а он все еще жил так, будто за ним кто-то обязательно подотрет последствия.

Этим «кто-то» всегда оказывалась я.

– Он хороший, – привычно сказала мама, но уже без прежней уверенности.

– Хорошие люди не топят семью вместе с собой.

Она ничего не ответила.

Я тоже замолчала. Резкость в голосе была не для нее, но остановиться я уже не могла. За последние месяцы внутри накопилось столько злости, что она выходила даже тогда, когда я не хотела.

В прихожей хлопнула дверь.

Илья.

Он вошел на кухню с лицом человека, который уже заранее уверен: его должны пожалеть. Щетина, помятая куртка, запах чужого сигаретного дыма, красные глаза после бессонной ночи или дешевого виски – я уже не различала. Раньше мне было жалко его в такие моменты. Теперь – нет.

– Привет, – бросил он.

Я даже не ответила.

Он остановился у двери, перевел взгляд с меня на маму, и по его лицу пробежало то самое выражение осторожности, которое появляется у людей, когда они понимают: воздух в комнате опасный.

– Ну? – спросил он. – Ты ездила?

– Ездила.

– И что?

Я подняла на него глаза.

Наверное, впервые в жизни я смотрела на собственного брата так, будто не знала, кто передо мной. Не родной человек. Причина. Последствие. Чужая ошибка, за которую мне опять платить.

– Тебе правда интересно, какой ценой тебя вытаскивают?

Он дернулся.