Сона Скофилд – Брак без любви. Жена по контракту (страница 13)

– Нет, – тихо сказала я. – Мой отец никогда не вел дел с вашей семьей.

– Вел. Просто вы об этом не знали.

– Вы лжете.

– Нет.

Голос у него был ровный, но в нем не было ни тени привычной прохлады. Только усталость человека, который слишком давно носит в себе одну и ту же историю.

– Мой отец тогда работал неофициально через партнерскую схему. Часть активов была оформлена на третьих лиц. Один из документов, необходимых для сделки, исчез. Из-за этого все посыпалось. Люди, которые ждали денег, не получили их. Начались проверки, давление, долги. Через полгода мой отец умер.

Я смотрела на него и чувствовала, как холодеют пальцы.

– И вы считаете, что в этом виноват мой отец?

– Я считал так много лет.

– Считал?

– Да.

– А сейчас?

Он помолчал.

– Сейчас я знаю, что все было сложнее.

У меня пересохло во рту.

– Тогда почему я здесь?

Он повернулся ко мне.

– Потому что ваш отец незадолго до смерти оставил письмо.

Я моргнула.

– Какое письмо?

– На имя моего отца. Оно до меня дошло только несколько месяцев назад, после смерти одного человека, который хранил бумаги.

Я покачала головой.

– Это невозможно.

– Возможно.

– Что было в письме?

Он смотрел мне в глаза слишком прямо.

– Признание, что документ исчез не случайно. Но не по его вине.

– Тогда по чьей?

– Он не успел назвать имя. Только написал, что пытался все исправить, но не успел. И что однажды, если правда выйдет наружу, он просит не трогать его семью.

В кабинете стало так тихо, что я слышала собственный пульс.

Не трогать его семью.

Я почти увидела отца – уставшего, молчаливого, надломленного, каким он был в последние месяцы. И в этой картине вдруг появилась щель, новая, страшная: а что, если все эти годы мы правда не знали чего-то главного?

– Если это правда… – медленно произнесла я, – то зачем вы втянули в это меня?

– Потому что хотел посмотреть вам в глаза.

Я уставилась на него.

– Что?

– Я знал вашу фамилию. Знал, кто вы. Потом нашел письмо. И понял, что слишком много лет жил на ненависти к человеку, который, возможно, не был главным виноватым. Но письмо не ответило на все вопросы.

– И вы решили жениться на мне?

– Я решил приблизиться к правде настолько, насколько мог.

Я рассмеялась. Резко, коротко, почти больно.

– Это безумие.

– Возможно.

– Нет, не «возможно». Это чудовищно. Вы использовали долг моего брата, чтобы затащить меня в свой дом и… что? Наблюдать? Искать сходство с моим отцом? Проверять, способна ли я лгать так же красиво?

На последних словах голос у меня сорвался.

Он дернулся едва заметно. Как будто это задело точнее, чем я рассчитывала.

– Я не думал, что все зайдет так далеко.

– О, правда? А куда, по-вашему, это должно было зайти? На уютные семейные ужины, где вы бы невзначай спрашивали, не прятал ли папа документы в старом шкафу?

– Хватит.

– Нет, не хватит! – Я шагнула к нему. – Вы не имеете права впутывать мертвых в свои больные игры!

– А вы не имеете права делать вид, что ничего не знали!

Мы замолчали одновременно.

Слова повисли между нами, как удар.

Я медленно выдохнула.

– Я правда ничего не знала, – сказала уже тише. – Если вы думаете, что мой отец посвящал меня в свои сделки, вы совсем не представляете, каким он был дома. Он молчал даже тогда, когда мы видели: он тонет. Он защищал нас не правдой, а тишиной.

Лицо Воронцова изменилось. Совсем немного. Но я увидела: он верит.

Или по крайней мере хочет верить.

– Я не говорил, что вы знали, – ответил он наконец.

– Но думали.

– Да.

– А теперь?

Он опустил взгляд на секунду, потом снова посмотрел на меня.

– Теперь я не уверен ни в чем.

И вот это прозвучало опаснее всех его прежних фраз.

Потому что человек вроде Андрея Воронцова не живет в неуверенности. Он строит себя на точности, контроле, решениях. А значит, если он признается в сомнениях, под ними действительно что-то есть.

– Это не причина для брака, – сказала я. – Это причина для разговора. Для расследования. Для нормального человеческого вопроса. Но не для этого.