Сона Скофилд – Ассистентка богатого босса (страница 4)

Повисла короткая тишина.

Я ясно услышала собственный пульс.

Вольский поставил чашку на стол и чуть откинулся в кресле. У него не изменилось лицо. Ни злости. Ни удивления. Ни раздражения. И это было хуже всего — потому что мне казалось, будто он видит не только сказанное, но и все, что я пытаюсь не показать.

— Значит, будем аккуратны друг с другом, — произнес он.

Эта фраза прозвучала ровно, почти сухо. Но внутри меня от нее что-то сжалось слишком сильно для обычного делового разговора.

— Да, — сказала я.

— Идите домой, Ева. На сегодня достаточно.

Я встала, почти не чувствуя ног, и вышла из кабинета. Уже в лифте я посмотрела на свое отражение в зеркальной стене и с раздражением заметила, что у меня слишком ярко горят глаза. Так не должна выглядеть женщина после первого рабочего дня. Так выглядит кто-то, кто слишком остро переживает вещи, которые еще даже не начались.

На улице было холоднее, чем утром. Я вызвала такси и только в машине позволила себе откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза. Телефон снова завибрировал. Максим.

— Ну что, новая работа мечты? — спросил он, когда я ответила.

— Пока рано так говорить.

— Тебя там не съели?

— Нет.

— Голос у тебя странный. Устала?

Я открыла глаза и посмотрела на размытые огни за окном.

— Да. Просто тяжелый день.

— Тогда давай я что-нибудь закажу на ужин. Хочешь роллы?

— Давай.

Он что-то еще говорил, а я слушала вполуха, потому что в голове снова всплывала одна и та же сцена: кабинет, тишина, чашка кофе, его взгляд и фраза «будем аккуратны друг с другом». Это не было признанием. Не было намеком. Не было даже нарушением границы в прямом смысле. Но почему-то именно после этих слов мне впервые по-настоящему стало страшно.

Потому что я вдруг ясно почувствовала: дело не в нем одном. Дело во мне. В том, как мое тело реагирует на человека, рядом с которым я еще ничего не потеряла — но уже будто медленно начинаю терять внутреннее равновесие.

Дома пахло соевым соусом, рисом и знакомым уютом. Максим открыл мне дверь, поцеловал в висок, взял сумку, как делал сотни раз, и пошел раскладывать коробки на столе. Я смотрела на его широкую спину, на привычные домашние движения и вдруг чувствовала себя так, будто приехала не в свою жизнь, а в комнату, где когда-то жила ее старая версия.

— Ну рассказывай, — сказал он, когда мы сели за стол. — Какой он, твой великий босс?

Я напряглась так быстро, что, наверное, это было заметно.

— Нормальный.

— Нормальный — это какой?

— Требовательный. Спокойный. Очень собранный.

— Старый?

Я невольно усмехнулась.

— Нет.

— Красивый?

Он спросил это шутя, с легкой улыбкой, не подозревая, как резко я внутри на это отреагирую.

— Макс, перестань.

— Да ладно, я просто спросил.

— А я просто не хочу это обсуждать.

Он поднял руки в примирительном жесте.

— Хорошо. Не обсуждаем.

Но атмосфера за столом уже изменилась. Я почувствовала это сразу. Не ссора. Даже не напряжение. Просто тонкий сдвиг, после которого обычный вечер перестал быть полностью обычным. Я ковыряла роллы, кивала в нужных местах, что-то отвечала, а сама думала о том, что впервые за все время жизни с Максимом мне хочется оставить часть своего дня при себе. Не потому, что там был секрет. Секрета еще не было. Но уже появилось нечто, что я не хотела впускать в наш общий воздух.

Ночью он потянулся ко мне в постели. Ладонью по бедру, губами к плечу — мягко, без напора, как человек, уверенный, что близость можно вернуть простым телесным жестом. Раньше я либо отвечала, либо отказывала устало, но спокойно. Сегодня во мне все сжалось.

— Макс, не сегодня, ладно?

Он замер.

— Ты серьезно?

— Я правда очень устала.

Он убрал руку.

— Понял.

Я повернулась к стене и зажмурилась. Мне было плохо не из-за отказа. И даже не из-за его тихого раздражения. А из-за той страшной честности, которую я еще не могла себе позволить: рядом с ним мое тело молчало. А рядом с другим мужчиной, который еще даже не коснулся меня, оно уже просыпалось слишком явно.

Я лежала в темноте, слышала, как Максим тяжело переворачивается на другой бок, и чувствовала в себе поднимающуюся волну вины. Но под виной уже жило что-то еще. Что-то более опасное. Не желание даже — предчувствие желания. Как будто мое тело успело узнать дорогу раньше, чем я решила, имею ли право по ней идти.

На следующее утро я пришла в офис на десять минут раньше и поймала себя на том, что проверяю в стекле двери не макияж, а выражение лица. Мне важно было не выглядеть заинтересованной. Не выдавать ничего лишнего. Как будто между мной и Вольским уже существовала какая-то линия, о которой вслух никто не говорил, но которую я почему-то боялась выдать раньше времени.

Когда я вошла в приемную, на моем столе уже лежала новая стопка документов, а рядом — короткая записка его почерком.

«В 9:30 зайдите с блокнотом».

Я провела пальцами по бумаге и неожиданно ясно поняла, что именно в этом человеке меня так выбивает из равновесия. Не внешность. Не деньги. Не власть сама по себе. А то, как естественно он занимает пространство вокруг себя, не повышая голоса и не суетясь. Как будто знает о людях что-то такое, после чего им уже трудно оставаться прежними рядом с ним.

И в этот момент мне впервые пришла в голову мысль, от которой стало не по себе.

Я задержусь в его жизни дольше, чем положено.

Еще ничего не случилось.

Но, кажется, какая-то часть меня уже это знала.

Глава 3. Рядом с ним я начала замечать, насколько тесной стала моя любовь дома

Есть вещи, которые невозможно развидеть, если однажды почувствовал их телом.

До Вольского мне казалось, что моя жизнь с Максимом просто устала. Так бывает у всех — я сама много раз повторяла это и подругам, и себе. Люди долго живут вместе, у них появляется быт, одинаковые завтраки, разговоры о ценах, работе, счетах, планах на отпуск, семейных ужинах и мелких покупках для дома. Желание уже не бросает в жар от одного взгляда, слова становятся короче, прикосновения — реже, но ведь это не обязательно конец. Это может быть просто взрослая любовь. Спокойная. Надежная. Не кино. Не пожар. Не безумие. Я годами убеждала себя, что именно такая любовь и есть настоящая. А все остальное — для двадцатилетних девочек, сериалов и чужих ошибок.

Только проблема в том, что рядом с Вольским я вдруг начала замечать: дело не в том, что моя любовь стала спокойной. Дело в том, что она стала тесной.

Как платье, которое еще не лопнуло по швам, но уже не дает свободно дышать.

Как комната, в которой ты прожил так долго, что перестал чувствовать спертый воздух, пока однажды кто-то не открыл окно.

Третье утро на новой работе началось с дождя. Тяжелого, серого, нервного. Он бил по стеклам такси, и город за ними казался размытым, как будто кто-то намеренно стирал четкость со всего привычного. Я сидела на заднем сиденье, смотрела на мокрые улицы и пыталась сосредоточиться на рабочем плане, который составила себе еще ночью. Встречи, письма, подтверждения, логистика поездки Вольского на следующую неделю, новая таблица по подрядчикам, правки в презентации, звонок с юридическим блоком. Дел было достаточно, чтобы загрузить голову. Но мысли вели себя, как люди, которым больше не хочется слушаться.

Накануне вечером мы с Максимом почти не разговаривали. Не ссорились, нет. Просто двигались по квартире так, будто нас соединяет давно отработанная инструкция, а не живое чувство. Он что-то искал на маркетплейсе, показывал мне варианты нового стула для кухни, спрашивал, нравится ли мне серый или лучше взять темный графит. Я отвечала, кивала, даже пыталась шутить, но внутри у меня все время было ощущение, будто я сижу в комнате, где звук чуть запаздывает, и из-за этого каждый разговор приходит в меня не до конца.

Ночью я снова долго не могла уснуть.

Не из-за работы. И не из-за страха ошибиться. Я думала о том, что Максим вот уже который день смотрит на меня привычно — как на часть своей жизни, встроенную в быт, а не как на женщину, которую он все еще хочет понять до конца. И раньше я не считала это чем-то страшным. Наоборот. Мне казалось, что именно так и выглядит настоящая близость: когда тебя уже не разглядывают. Когда тебе не надо никого завоевывать. Когда любовь становится мебелью — надежной, устойчивой, на своем месте.

Но рядом с Вольским я впервые остро почувствовала, что есть разница между покоем и онемением.