Сона Скофилд – Ассистентка богатого босса (страница 5)

В офисе было тепло, сухо и очень светло. На моем столе уже лежали бумаги к утреннему совещанию, а рядом мигал рабочий телефон. Я сняла плащ, включила ноутбук и почти сразу услышала за спиной голос Инны Сергеевны.

— Доброе утро, Ева. Андрей Олегович приехал раньше. Настроение рабочее, так что до обеда лучше без сюрпризов.

— Постараюсь, чтобы их не было.

Она кивнула и ушла, оставив после себя тонкий шлейф дорогого парфюма и какой-то сухой внутренней дисциплины. Я уже заметила: люди рядом с Вольским становились точнее не потому, что боялись его истерик. Он не устраивал сцен. Но именно это и работало сильнее всего. Когда человек не шумит, приходится внимательнее слушать тишину вокруг него.

В девять тридцать я вошла к нему с блокнотом.

Он стоял у стола для переговоров, просматривая распечатанный график. Сегодня на нем была белая рубашка без пиджака, темные брюки, часы с матовым ремешком и выражение лица, с которым, наверное, можно было спокойно закрывать сделки на миллионы и говорить людям неприятные вещи без единого лишнего слова. Я ненавидела в себе то, что замечаю такие детали. Но тело уже жило чуть быстрее разума.

— Садитесь, — сказал он.

Я села и открыла блокнот.

— На следующей неделе переносится выезд в Прагу. Левицкого убираем из четверга, ставим на пятницу. С юридическим блоком — жестче. Они дважды сорвали срок. Если будут опять кормить формулировками, соединяйте сразу со мной. И еще. В одиннадцать позвонит Чернов. Если я не освобожусь к началу звонка, возьмете на себя первые пять минут.

Я записывала быстро, не поднимая головы.

— У вас хороший почерк, — сказал он вдруг.

Рука дрогнула едва заметно.

— Спасибо.

— Обычно люди либо пишут так, будто торопятся убежать, либо так, будто хотят понравиться сами себе. У вас середина.

Я подняла глаза.

— Не знала, что почерк тоже часть собеседования.

— В моей работе все часть собеседования.

Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем требовала сама фраза. Не интимно. Не с намеком. Но достаточно, чтобы у меня под кожей снова пошло это тонкое внутреннее напряжение, к которому я никак не могла привыкнуть.

— Тогда мне лучше быть осторожнее, — сказала я.

— Это не худшая стратегия.

Разговор закончился, но странное ощущение осталось. Я вышла из кабинета, села за стол и поймала себя на том, что дышу чуть глубже, чем обычно. Словно за эти две минуты снова произошло что-то, чему у меня нет пристойного объяснения. Ничего же не было. Обычный рабочий диалог. Замечание о почерке. Пара деловых фраз. Но тело реагировало так, словно под словами всегда лежит еще один слой — более опасный именно потому, что его никто не называет.

До обеда я почти не поднимала головы. Работа шла плотно, быстро, точно. Я вообще становилась лучшей версией себя, когда вокруг был темп. В такие моменты я не чувствовала ни одиночества, ни тревоги, ни пустоты. Только ясность. Возможно, именно поэтому новая работа так быстро начала проникать в меня глубже, чем следовало. Здесь я не была уставшей девушкой, которая приходит домой поздно и машинально греет ужин. Здесь я была человеком, от которого что-то зависит.

В одиннадцать позвонил Чернов, и Вольский действительно застрял на встрече. Мне пришлось взять разговор на себя.

Первые минуты я держалась идеально. Тон, формулировки, паузы, нужный градус вежливости. Но Чернов оказался из тех мужчин, которые быстро вычисляют, когда вместо главного говорят с «девочкой». Он начал нажимать, задавать неудобные вопросы, на которые я пока не могла отвечать без согласования. Я чувствовала, как внутри поднимается злость, но держала голос ровным.

— Андрей Олегович подключится через несколько минут, — сказала я. — Пока я могу зафиксировать все ключевые позиции.

— Девушка, вы можете зафиксировать что угодно, — лениво ответил он. — Но меня интересует человек, который принимает решения.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, когда за моей спиной прозвучал голос Вольского:

— Тогда вам повезло. Я уже здесь.

Он вошел в приемную так тихо, что я не услышала шагов. Только его голос. Глубокий, спокойный, точный. Я передала ему трубку и на секунду встретилась с ним взглядом. Он ничего не сказал. Даже не кивнул. Но в этих нескольких секундах почему-то было больше контакта, чем бывает у некоторых людей за целый вечер рядом.

Позже, когда разговор закончился, он вышел из кабинета и положил на мой стол папку с новыми документами.

— Неплохо, — произнес он.

Я почему-то почувствовала это как прикосновение. Не физическое, конечно. Но есть слова, которые садятся на кожу именно так — слишком точно.

— Спасибо.

— Но на слове «девушка» вы внутренне взбесились.

Я посмотрела на него с удивлением.

— Это было заметно?

— Мне — да.

— Я не люблю, когда так разговаривают.

— Я уже понял.

Он сказал это спокойно, и в этой фразе почему-то оказалось что-то почти личное. Будто он действительно запоминал не только мои ошибки и функции, но и то, что меня задевает. А это было куда опаснее любой прямой симпатии.

В обед я все-таки вышла из офиса — не потому, что хотела есть, а потому что мне нужно было проветрить голову. Дождь кончился, но воздух оставался сырым и холодным. Я дошла до маленькой кофейни через дорогу, взяла суп и салат, села у окна и только тогда заметила, что все это время держала телефон в руках, не читая сообщение от Максима.

«Сегодня, может, выберемся вечером? Давно никуда не ходили».

Сообщение было хорошим. Правильным. Теплым. Еще месяц назад я бы обрадовалась. Ответила бы сразу. Предложила бы кино, ресторан, прогулку, хоть что-нибудь, лишь бы почувствовать, что мы все еще пара, а не соседи с общей кроватью. Но сейчас, глядя на экран, я испытала не радость, а усталость. От необходимости сразу стать той версией себя, которая умеет быть благодарной за попытку спасти то, что давно уже скрипит на стыках.

Я набрала: «Давай. Только я сегодня могу быть поздно, много работы».

Он ответил почти сразу: «Тогда никуда не поедем. Закажем что-нибудь домой».

Домой.

Еще недавно это слово согревало меня. Теперь в нем все чаще слышалось что-то похожее на предел. Не как место, куда хочется прийти. А как коробка, в которую надо поместиться целиком, даже если внутри уже тесно.

Вечером мы действительно остались дома. Максим заказал еду из какого-то нового азиатского места, открыл вино, включил сериал, который мы смотрели уже второй сезон просто потому, что привыкли смотреть хоть что-то вместе. Он был внимателен, даже мил. Спрашивал про работу, слушал, кивал, шутил, но я все время ловила себя на странном ощущении: рядом с ним я уменьшаюсь до набора понятных, безопасных реакций. Как будто моя жизнь в этих стенах давно стала сокращенной версией меня.

— Тебе там нравится? — спросил он, когда мы сели за стол.

— Да.

— Прямо нравится?

— Да, Макс.

— Тогда у тебя такой тон, будто тебя туда взяли в рабство.

Я подняла на него глаза.

— Просто устаю.

— Ты часто так говоришь в последнее время.

— Потому что это правда.

Он повертел бокал в пальцах и вдруг сказал:

— Иногда мне кажется, ты давно устаешь не от работы.

Фраза прозвучала негромко, почти буднично, но я мгновенно напряглась.

— А от чего, по-твоему?

— Не знаю. От жизни, может. От меня. От всего.

Раньше я бы тут же бросилась разубеждать. Сказала бы, что он придумал, что все нормально, что просто много задач, сезон, стресс, недосып, взрослая жизнь. Но сегодня я молчала на секунду дольше, чем следовало. И именно эта секунда, кажется, сказала больше любых слов.

— Ты драматизируешь, — ответила я наконец.

— А ты слишком часто уходишь в себя.