Сона Скофилд – Ассистентка богатого босса (страница 6)

Мы не поссорились. Максим не умел ссориться громко. Он просто замыкался, уходил в молчание, в телефон, в короткие сухие фразы. Я тоже. Поэтому наша близость ломалась не криками, а тихой пылью, которая медленно оседает на всем живом.

Позже, когда он включил сериал, я сидела рядом на диване, завернувшись в плед, и вдруг поймала себя на абсурдной мысли: если бы сейчас рядом со мной оказался Вольский, между нами не нужно было бы даже касания, чтобы я чувствовала себя острее, живее, больше. Я так испугалась этой мысли, что буквально выпрямилась.

Это было уже слишком.

Я не имела права сравнивать.

Сравнение — это всегда первая трещина, после которой человек начинает оправдывать то, чего еще не сделал.

Я встала и ушла на кухню под предлогом налить воды. Там, в полутьме, среди наших кружек, контейнеров, магнитов на холодильнике и списка покупок, написанного моим почерком, мне вдруг стало нехорошо. Потому что здесь было все, чего обычно хотят женщины: стабильность, человек рядом, планы, понятное завтра. И этого почему-то переставало хватать.

Я оперлась ладонями о столешницу и закрыла глаза.

Проблема была не в том, что Максим плохой. Не в том, что наша жизнь ужасная. А в том, что рядом с ним я давно не чувствовала себя женщиной, которой тесно от собственной глубины. Не чувствовала себя желанной как личность, не только как функция в нашей общей схеме. Меня любили как знакомую версию меня. А я, кажется, начинала рваться дальше.

И от этого было страшно сильнее, чем от любой возможной измены.

На следующий день Вольский уехал на внешнюю встречу с самого утра, и офис без него показался мне неожиданно другим. Не пустым — это было бы слишком громко. Скорее менее собранным. Как если бы из пространства убрали точку напряжения, вокруг которой все невольно выпрямлялись. Я попыталась даже порадоваться этому — мол, отлично, можно спокойно поработать, не чувствуя постоянной внутренней настороженности. Но к обеду поймала себя на том, что слишком часто смотрю на часы.

Мне захотелось ударить себя чем-нибудь тяжелым.

В три часа он вернулся. Я услышала его голос в коридоре раньше, чем увидела. С кем-то говорил по телефону, коротко, без лишних слов. Вошел в приемную, не снимая пальто, и, проходя мимо моего стола, бросил:

— Через десять минут ко мне.

И все.

Но мое тело отреагировало так, как будто мне сказали куда больше.

Через десять минут я вошла в кабинет с документами по командировке. Он уже снял пальто, закатал рукава рубашки и просматривал почту на экране. На столе стоял нетронутый кофе. Я положила перед ним папку, начала коротко докладывать по маршруту, пересечениям, броням и окнам между встречами, но в какой-то момент он поднял руку, останавливая меня.

— Ева.

— Да?

— Вы сегодня рассеянны.

Меня будто ударило током.

— Простите.

— За что?

— За то, что это заметно.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— У вас что-то случилось?

Это был нормальный вопрос руководителя. Ничего личного. Но почему-то именно от него у меня пересохло во рту.

— Нет. Все в порядке.

Он медленно откинулся на спинку кресла.

— Люди редко становятся рассеянными на пустом месте.

— Может, я просто плохо спала.

— Может.

Повисла пауза.

Мне бы взять бумаги и выйти. Но я почему-то осталась сидеть, чувствуя, как в тишине между нами снова уплотняется что-то лишнее, чему нет названия. И тут он сказал:

— Если работа окажется для вас слишком тяжелой, скажите сразу. Я не люблю, когда люди ломаются молча.

В этой фразе было все, что угодно, кроме нежности. Но именно от нее мне вдруг захотелось отвернуться, потому что она задела слишком глубоко. Максим за все последние месяцы ни разу не спросил, ломаюсь ли я. Он спрашивал, что купить, во сколько вернусь, будем ли мы у его матери в воскресенье, не забыла ли я оплатить интернет. А этот мужчина, который ничего мне не должен, вдруг попал в точку, которую я сама от себя прятала.

— Я не ломаюсь, — ответила я тише, чем собиралась.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда работаем дальше.

И снова опустил взгляд на документы.

Разговор был окончен.

Я вышла из кабинета почти спокойной походкой, села за свой стол и только тогда поняла, что у меня дрожат пальцы. Не от страха. Не от обиды. От чего-то гораздо хуже — от ощущения, что рядом с этим человеком мне все труднее делать вид, будто моя жизнь дома меня полностью вмещает.

Вечером Максим снова написал: «Купить что-нибудь к ужину?»

Я смотрела на экран несколько секунд и не могла сформулировать, что именно меня так раздражает в этом вопросе. Он же был хорошим. Заботливым. Нормальным. Он спрашивал о бытовом, потому что так и строится совместная жизнь. Но почему-то в этот момент мне захотелось не еды, не вина и не очередного сериала. Мне захотелось пространства. Воздуха. Тишины, в которой никто не ждет от меня прежней версии себя.

«Не надо. Я позже», — ответила я.

И тут же представила, как он читает это сообщение у себя в телефоне, слегка хмурится, но не перезванивает, потому что давно привык: я либо устала, либо занята, либо не в настроении. Мы научились не тревожить друг друга там, где когда-то должна была начинаться близость.

Когда я вернулась домой, он уже ужинал один на кухне. Перед ним стояла тарелка с макаронами и ноутбук с открытой таблицей. Он поднял глаза.

— Ты поздно.

— Было много дел.

— Я заметил.

Я сняла пальто и поставила сумку на стул.

— Ты обиделся?

— Нет. Просто уже не понимаю, у нас это временно или теперь всегда так.

Его голос был спокойным, но в этой спокойности я вдруг услышала то, что раньше пропускала: он тоже давно чувствует, что между нами стало тесно. Просто называет это по-другому.

— Я привыкаю к новой работе, — сказала я.

— А ко мне ты не привыкаешь заново?

Я замерла.

Вопрос был слишком точным для нашего обычного общения. Максим редко формулировал так прямо. Наверное, именно поэтому мне стало неуютно.

— Что это значит?

— То и значит. Ты как будто все время где-то еще. Не здесь.

Я могла бы солгать красиво. Сказать, что у него фантазия, что он преувеличивает, что мне просто тяжело. Но усталость от вечного самообмана в тот вечер была слишком сильной.

— Мне правда сейчас тяжело, — сказала я. — И я не хочу превращать каждый вечер в разбор наших лиц и интонаций.

Он усмехнулся без радости.

— Знаешь, в чем проблема? Ты так говоришь, будто наши отношения — это уже неудобная обязанность.

Эта фраза ударила точно. Я ничего не ответила. Потому что если бы ответила честно, вечер мог бы закончиться совсем иначе.

Ночью мы легли спать, не помирившись и не поссорившись. Просто рядом. Как люди, которые еще лежат в одной кровати, но уже начинают жить по разным внутренним адресам.

Я лежала в темноте и вдруг ясно поняла, что рядом с Вольским я начала замечать не то, как он действует на меня. Это было бы слишком просто и даже лестно. Гораздо страшнее было другое: рядом с ним я начала видеть, насколько тесной стала моя любовь дома.