Сона Скофилд – Ассистентка богатого босса (страница 3)

Но молчало оно недолго.

Около одиннадцати дверь кабинета открылась, и Вольский вышел в приемную, неся в руке планшет. Я услышала это прежде, чем подняла голову. Нет, не шаги — в нем вообще не было демонстративной тяжести. Скорее перемену в воздухе. Удивительно, как быстро тело запоминает чье-то присутствие.

— Ева, ко мне, — сказал он.

Просто. Без нажима. Но так, что я моментально встала.

Внутри его кабинет оказался еще более сдержанным, чем приемная. Никаких показательных предметов роскоши, которые так любят мужчины, желающие лишний раз напомнить миру о своем статусе. Ни золотых рамок, ни хищных фигурок, ни странных арт-объектов, купленных только ради цены. Большие окна, темное дерево, книги, закрытые системы хранения, длинный стол для переговоров и абсолютный порядок. Здесь не было ничего случайного. И именно поэтому мне стало не по себе: я вдруг очень ясно поняла, что в пространстве этого мужчины случайностей вообще мало.

— Сядьте, — сказал он, указывая на кресло напротив стола.

Я села, положив блокнот на колени.

— В двенадцать сорок у меня встреча с Левицким. Пакет документов готов не полностью. Финансовый блок опять задерживает два файла. Мне не нужны объяснения, мне нужно, чтобы к двенадцати двадцати все было у меня на столе. Справитесь?

— Да.

Он посмотрел на меня поверх планшета, и я на секунду забыла, что именно должна делать с собственным дыханием.

— Вы слишком быстро отвечаете на задачи, которых еще не видели.

— А вы слишком спокойно говорите о вещах, которые другие обычно превращают в пожар.

Сказав это, я внутренне выругалась. Первый рабочий день. Новый начальник. Я не должна была позволять себе такую интонацию. Но Вольский не помрачнел.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

— Тогда посмотрим, насколько вы наблюдательны в деле.

Он снова перевел взгляд на экран, давая понять, что разговор окончен. Я вышла из кабинета с лицом, которое, надеюсь, выглядело спокойным. Но внутри у меня уже все звенело от какого-то острого, почти злого напряжения. Вольский разговаривал так, будто между ним и людьми всегда должна оставаться тонкая, точно выверенная дистанция. Не холодная, нет. Холод был бы проще. Здесь было другое — контроль, который не нуждается в повышении голоса.

Я быстро связалась с финансистами, подняла нужные письма, добилась ответа от упрямого зама, который считал, что его дедлайны важнее чужих, пересобрала папку, перепроверила цифры и в двенадцать восемнадцать положила на стол Вольскому полный комплект. Он даже не сразу посмотрел на меня — сначала открыл документы, пробежал глазами первые страницы, только потом сказал:

— Хорошо.

Два простых слога.

Но почему-то именно от них по позвоночнику прошла короткая горячая волна. Не потому, что я так сильно жаждала похвалы. Нет. Просто его «хорошо» прозвучало как нечто более весомое, чем дежурное одобрение. Словно человек, который не бросается словами, только что зафиксировал: да, ты здесь не случайно.

На обед я не пошла. Слишком много было работы, да и аппетита не было. Я сидела за столом, разбирая входящие письма, когда рабочий телефон снова вспыхнул внутренним вызовом.

— Да?

— Зайдите.

Я взяла блокнот и вошла в кабинет.

На этот раз он стоял у окна спиной ко мне. За стеклом тянулся город — ровные кварталы, серые крыши, тонкие нити дорог, машины внизу казались игрушечными. Вольский обернулся не сразу.

— Вам удобно добираться?

Вопрос был таким неожиданным, что я чуть не переспросила.

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Потому что мои ассистенты часто задерживаются. Иногда сильно. Я не люблю, когда люди вечером зависят от случайностей.

— Я решу этот вопрос.

— Уже решили?

— Пока нет. Но решу.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Хорошо. Сегодня задержитесь до восьми.

Нормальный человек на моем месте, наверное, подумал бы только о рабочем графике. О том, что это логично, объяснимо, профессионально. Но у меня в груди снова кольнуло это глупое внутреннее напряжение, как будто каждая лишняя минута рядом с ним уже сама по себе была не фактом рабочего процесса, а чем-то, чему мое тело придает слишком большое значение.

— Хорошо, — повторила я.

Когда я вышла, на экране телефона уже висело сообщение от Максима.

«Как первый день? Не жалеешь?»

Я посмотрела на экран и вдруг поняла, что совершенно не хочу сейчас рассказывать ему ничего настоящего. Ни про бешеный темп. Ни про то, как этот человек разговаривает. Ни про странное чувство, будто меня весь день держат в состоянии тонкой внутренней собранности. Мне захотелось ответить коротко, плоско, безопасно — так, чтобы между моей новой работой и нашей домашней жизнью сразу выросла маленькая стенка.

«Все ок. Работы много».

Он прислал смеющийся смайлик и сердечко.

Я убрала телефон экраном вниз.

К вечеру офис почти опустел. Пространство стало еще тише. Где-то далеко работал принтер, за стеклом гудел город, в коридоре изредка проходили люди. Я готовила сводку к завтрашнему дню, когда дверь кабинета Вольского снова открылась.

— Кофе пьете? — спросил он.

Я подняла глаза так быстро, будто меня поймали на чем-то неприличном.

— Да.

— Тогда закажите и мне. Черный. Без всего.

Он сказал это спокойно и вернулся в кабинет. Ничего личного. Ничего такого, что нельзя было бы объяснить простой рабочей просьбой. И все же, пока я говорила с кофе-поинтом на этаже ниже, у меня дрожали пальцы. Я была зла на себя за эту телесную глупость. За то, что из сотни нормальных мыслей в голове остается именно тон его голоса. Не ласковый. Не мягкий. Просто точный.

Когда кофе принесли, я занесла чашку в кабинет. Он сидел за столом, просматривал документы на планшете и не сразу поднял голову. Я поставила чашку справа от него и уже собиралась выйти, когда он сказал:

— Сядьте на минуту.

Я снова села напротив.

— Какой у вас главный недостаток в работе? — спросил он.

— Я слишком многое стараюсь держать под контролем сама.

— Это не недостаток. Это удобная формулировка для собеседований.

Мне пришлось сделать вдох глубже.

— Хорошо. Я плохо переношу, когда ко мне относятся снисходительно.

— А к вам часто так относятся?

— Достаточно, чтобы я это быстро распознавала.

Он отпил кофе, не отводя от меня глаз. И впервые за весь день я почувствовала не только напряжение, но и какой-то почти физический жар под кожей. Не потому, что в его взгляде был флирт. В том-то и дело, что нет. Он смотрел так, будто слушал ответ целиком, а не только слова.

— Полезное качество, — сказал он. — Но опасное.

— Почему?

— Потому что люди, которые слишком быстро чувствуют унижение, часто принимают за него обычную иерархию.

Я должна была согласиться. Или хотя бы нейтрально кивнуть. Но вместо этого сказала:

— А люди, которые слишком привыкли к власти, иногда называют иерархией то, что на самом деле просто неуважение.