Софья Ведищева – Дело утопленниц (страница 12)

Но, видя, что брат ему не верит, направился к выходу из кабинета.

– Теперь это еще предстоит доказать! – понеслось ему вслед.

Когда Штольман вышел на веранду, Анна тут же вскочила с места и подбежала к нему.

– Анна! – прикрикнула на нее Мария Тимофеевна.

– Господин следователь, вы же не подозреваете моего дядю? – спросила Анна, глядя ему в глаза.

Штольман не выдержал и отвел взгляд.

– Но это же нелепо. Просто нелепо! Дядя не мог никого убить.

«Какая верность. Какая любовь к дяде», – заметил про себя Штольман и вытащил из кармана зеркальце, найденное на берегу.

– А все-таки, что вы делали у реки? – с этими словами он протянул зеркальце Анне.

– А это не ваше дело! – огрызнулась она и вырвала зеркало из его рук.

На мгновение между ними повисла тяжелая пауза, нарушаемая только пением птиц и взволнованным дыханием Марии Тимофеевны и Ульяны Тихоновны, которые наблюдали за сценой со стороны, но усиленно делали вид, что им все равно.

Обида в глазах Анны молнией ударила в сердце Штольмана. Туда, где, как ему казалось, уже давно ничего не осталось.

Анна обогнула его и забежала в дом.

Он развернулся и проводил взглядом ее фигурку в костюме для верховой езды. А после тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Анна твердо верила: дядя невиновен. А потому решила еще раз вернуться на реку и попробовать отыскать то, что не смогли найти полицейские. Доказательство того, что Штольман ошибается.

Ее руки ходили ходуном, колени дрожали, но Анна уверенно держала курс на то самое место, куда другая барышня ее возраста никогда бы не осмелилась вернуться, да еще и в полном одиночестве. Добравшись до реки, она торопливо соскочила с велосипеда, посмотрела по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и, прикрыв глаза, произнесла:

– Дух Татьяны Кулешовой…

Не успела Анна договорить, как ледяной ветер обжег нежную кожу ее лица. Встретиться еще раз с призраком она хоть и желала, но явно не была готова. Анна отшатнулась, когда напротив нее появилась утопленница.

Татьяна смотрела задумчиво, словно пыталась понять причину беспокойства. Некогда прекрасное лицо теперь было изуродовано страшной смертью. От ужаса сердце Анны на миг перестало биться.

Он писал мне. Писал каждый день, и я с трепетом в груди читала каждое аккуратно выведенное им на бумаге слово. Я хранила все его письма.

И ту записку я тоже сохранила! Убийца оказался прав: смерть неизбежна! Но разве можно принять ее как данность и смириться, когда тебя так безжалостно и быстро лишили твоего счастья? Нет… Никогда!

Да, в смерти есть смысл, иначе ее не было бы. Материи, энергии и вечные скитания… Полно! Мне нет дела до них! Отдайте мне мое женское счастье, которое украли! Отдайте…

– Помогите мне, – рискнула обратиться к ней Анна. – Помогите мне найти то, что он упустил, и я в ответ помогу вам отыскать покой.

Сильный порыв ветра ударил Анне в лицо, хотя даже листва на деревьях не шелохнулась, а небо засияло яснее прежнего.

Татьяна подняла руку и указала в сторону старого дуба, который рос на самом обрыве реки. И через мгновение исчезла, словно ее и не было.

Анне потребовалось время, чтобы снова сделать глубокий вдох, и, как только ее легкие перестали пылать огнем, бросилась туда, куда указала Татьяна. В зарослях высокого камыша под высоким дубом она отыскала мужскую трость.

– Кровь! – воскликнула Анна, проведя пальцем по красному потеку на рукоятке. И невольно улыбнулась.

Это был тот самый лучик надежды на справедливость. Ведь в тот вечер с тростью пришел только один гость – господин Мазаев.

Не теряя ни минуты, Анна помчалась к господину Мазаеву.

Дом художника находился на окраине города. Назвать его усадьбой язык не повернулся бы – так, обычный деревянный домишко. Даже у простых ремесленников дома были покрепче и поблагоустроеннее.

«Да уж, небогато живут нынче художники», – подумала Анна, и в голове ее сразу созрел план, как проверить, убийца ли господин Мазаев.

Она бросила велосипед возле крыльца и спрятала трость рядом, а сама поднялась по ступеням и постучала в дверь.

Никто не ответил.

Тогда она дернула за ручку. Дверь оказалась открыта.

– Господин Мазаев! – позвала Анна, не решаясь переступить порог.

Но ответом ей была тишина.

Нерешительно она вошла внутрь. В нос ударила палитра зловоний: запах перегара, плесени, пыли, старых засохших красок… Анна невольно поморщилась и медленно пошла вперед. Чем ближе она подходила к двери в конце коридора, тем сильнее становился резкий запах алкоголя. Казалось, стены в этом доме проспиртованы насквозь.

Вдруг она споткнулась обо что-то и едва удержалась на ногах. Тишину дома разрезал звук упавшей и покатившейся по полу бутылки. Хорошо, что пустая. Хотя этот пол к пятнам явно уже давно привык.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Господин Мазаев лежал на лавке под окном, прикрыв лицо шляпой.

Редкий свет проникал в комнату через занавески, освещая не столько пространство, сколько пыль, витающую в воздухе. Анна громко чихнула, но Мазаев не шелохнулся.

«А вдруг он тоже мертв?» – ужаснулась она и, заламывая руки, подошла ближе к телу.

Анна потянулась к шляпе и осторожно убрала ее с лица господина Мазаева. Художник был жив и мертвецки пьян.

– Господин Мазаев?

С величайшим трудом он разлепил веки и уставился на Анну, все еще держащую в руках его шляпу:

– Вы? Господи, что вы здесь делаете?

Он с трудом, пошатываясь, встал с лавки и чуть не упал, успев в последний момент ухватиться за стол. Взяв одну из бутылок, стоящих на столе, Мазаев собирался было выпить из горла, но, покосившись на Анну, передумал и потянулся за кружкой.

– У вас было открыто. А я стучала. А это ваша шляпа. – Анна немного растерялась. Нечасто ей приходилось сталкиваться с художниками, особенно с пьяными.

– Да, это моя шляпа, – подтвердил господин Мазаев, держа в одной руке кружку, а в другой – бутылку. А после, перепутав, выпил все-таки из горла. – Вы же уже знаете?

– Да, знаю. – Анна догадалась, что он говорит о смерти госпожи Кулешовой. – Это ужасно.

– Это ужасно, – повторил за ней Мазаев и, отбросив опустевшую бутылку, принялся за кружку. – Никак в толк не возьму, что вам угодно.

– Видите ли, – начала Анна, – я бы хотела купить вашу трость.

– Трость? Мою? – удивился Мазаев и потянулся за следующей бутылкой.

– Да.

– Зачем она вам?

– У нее такой красивый набалдашник. А батюшка мой их коллекционирует. Я бы хотела сделать ему подарок.

– Что-нибудь еще, сударыня? – Художник смотрел на нее как на дурочку. Даже от поисков бутылки отвлекся.

– Только вашу трость, – уверенно повторила Анна.

– Э-э-э… – замялся он. – Знаете что? Я сейчас очень занят. Мне сейчас некогда. Давайте как-нибудь потом.

– Да, конечно, – согласилась Анна, чувствуя, что самое важное уже узнала. – Но вы ведь забрали ее вчера у Кулешовых?

– Да, забрал, – сказал господин Мазаев. А потом подумал и продолжил заплетающимся языком: – А может, и нет. Я не помню. Послушайте, сударыня… Как вас там? Анна Викторовна? Вы идите. Я найду вам эту трость. Я найду. Но сейчас мне некогда. Я очень занят.

– Да-да, хорошо. – Анна собралась уходить, но возле двери еще раз обернулась: – Так я зайду на днях?

– Да! – жутко недовольным тоном ответил Мазаев. И чуть мягче добавил: – Да, на днях.

– Спасибо вам! Спасибо большое!

Анна развернулась и выбежала из дома. Только на улице она наконец смогла сделать вдох полной грудью.

«Итак, трости у Мазаева нет, а в ее потере он не признается, – подумала Анна, оглядываясь на дверь. – Вот и подозреваемый! Теперь осталось только убедить в этом зануду Штольмана, и тогда он отпустит дядю!»