Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 86)

– Тише, тише, – сказала темнота голосом Зиты. – Умаялась же девочка…

И Фог провалилась в сон.

Забытьё было тревожным.

Ей снился странный дирижабль, объятый морт, точно пламенем; снился учитель – такой же, как прежде, а всё же не такой, поседевший, одетый на пустынный манер, но с прежними зелёными глазами; снилось озеро, в котором вода вдруг начинала бурлить, как в кипящем котле…

«Я куда-то не успеваю, – билась одна навязчивая мысль. – Но позабыла куда».

Когда Фог очнулась, вокруг было сумрачно и тихо. Над головой колыхался красный полог; в углу тускло мерцала «вечная» свеча из камня, напитанного морт. На стуле подрёмывала, запрокинув голову далеко назад, девчонка-северянка, одетая добротно, но просто, во всё тёмное. Словно почуяв, она вскинулась, просыпаясь, захлопала глазами, поклонилась, сложившись вдвое, и выпалила:

– Орра-госпожа-сейчас-позову! – выскочила, хлопнув дверью.

– Служанка, что ли? – пробормотала Фог, пытаясь сесть. Голова немного кружилась. – А где моя одежда?

Хиста и нижние платья куда-то подевались; на ней была незнакомая тонкая-тонкая сорочка. Правда, рядом, у изножья кровати, обнаружился верный сундук – он хвостом-то не завилял при виде хозяйки только потому, что хвоста не было, а так обрадовался точь-в-точь, как, бывало, Ора в Шимре радовалась возвращению Алаойша… Фогарта едва-едва успела откопать среди приборов и материалов запасную хисту, одеться и кое-как разодрать щёткой волосы, когда двери спальни отворились, и вошла целая процессия: Эсхейд, разряженная непривычно торжественно – в белые одежды с серебряным шитьём, а с ней несколько дружинников, та самая глазастая перепуганная служанка, а также Зита, одетая на мужской манер и необыкновенно похожая сейчас на собственного сына. Последним шёл – Сидше, тихий и задумчивый.

Поймав взгляд Фог, он непроницаемо улыбнулся и отвёл взгляд.

– Ты спала три ночи и три дня, – с ходу сообщила Эсхейд. – Сейчас вечер четвёртого. Рану у тебя на боку пришлось зашить, но заживёт она без последствий, там, считай, просто кожа рассечена… Голодна? Пить хочешь?

От напора Фог растерялась и смогла только кивнуть рассеянно:

– Ну, пожалуй, немножко…

– Тогда по пути попьёшь, – ответила Эсхейд. – Времени и так почти нет… Захаир умирает, но никак не помрёт, – добавила она, помрачнев. – И говорит, что хочет сказать что-то важное, но скажет только тебе. И чтоб я о нём ни думала, но воин он и впрямь был великий, да и Лоргинариум он под объединил своей рукой, прекратил дрязги между наместниками, так что не уважить его волю не могу. Выслушаешь его?

Сердце у Фог сжалось от дурных предчувствий.

– Почему именно я? То есть… – Она сглотнула и, заставив себя успокоиться, поднялась с постели, оправляя хисту. – То есть я пойду и выслушаю. Эсхейд, а ты теперь… лорга, что ли?

– Я наместница, – усмехнулась она. – Но теперь, видать, ещё и Ульменгарма.

По пути к покоям Захаира она рассказала, что связаться с его войском и отдать приказ вернуться в столицу удалось не сразу. Гонцам лорга не доверял; старые методы – огневые знаки – считал чересчур медленными; в итоге с дюжину лет назад ему доставили из Шимры «чёрные зеркала», вот их-то он и использовал.

– Вот только без киморта чужаку с таким зеркалом не совладать, – добавила Эсхейд, нахмурившись. – А сам Захаир помогать отказался… Оно и понятно. Тебя же будить твой приятель Сэрим запретил наотрез: сказал, мол, это всё равно что убить. Я кликнула по городу клич, есть ли поблизости киморт или эстра, но никто не отозвался… Наконец вчера этот Сэрим пришёл и заявил, что он ни то, ни другое, но пособить может.

Фог нисколько не удивилась, что он не стал сразу признаваться и раскрывать свою тайну – скорее, не поверила, что он вообще отважился это сделать.

«Он же только-только с флейтой примирился, едва-едва отпустил Брайну, – размышляла она. – Так почему передумал скрываться?»

Раздумывая так, она встретилась взглядом с Сидше; тот снова улыбнулся мягко, ускользающе…

«Так значит, он его убедил», – осенило её.

И впрямь, больше было некому.

В итоге битву удалось остановить перед самым началом. Четыре дружины, правда, взбунтовались; Мирру с небольшим отрядом верных людей окружили и едва не убили.

– Спасло их «небесное знамение», чтоб это ни было, – подытожила Эсхейд. – Ну, прибудет котёныш в столицу – и сам расскажет. А мы покуда его здесь подождём, благо дел много: некоторые чудища скрылись и теперь ночами рыщут по округе, благо здесь народ не слишком пугливый – отпор даёт. Но один дом на окраине подчистую вырезали… Впрочем, это не твоя забота, – спохватилась она. – Я уже дружину отрядила, справимся. О чём задумалась?

От неожиданности Фог ответила честно:

– О том, что, наверное, Мирру теперь не стоит называть «котёнышем».

Эсхейд расхохоталась:

– И впрямь, совсем уже большой вырос, скоро и вовсе лоргой станет… Ну, вот и пришли.

Они очутились перед большими арочными дверями. Справа и слева стояла стража, седоусые могучие дружинники – и, судя по тому, как поглядывали они на Эсхейд, их преданность прежнему лорге была отнюдь не поверхностной и легковесной.

Перед Фог стража расступилась, а затем снова загородила путь.

– Покуда государь жив, его слово – закон, – произнёс один из дружинников мрачно. Похоже, что он и сам уже знал, что жить Захаиру осталось недолго. – И гостью он ждёт лишь одну.

Эсхейд не стала спорить, лишь пожала плечами:

– Тогда мы подождём здесь.

Расправив плечи, Фог толкнула арочные двери – и шагнула через порог.

…внутри было душно, темно и пахло скорой смертью. Морт клубилась под потолком – рваная, сизая, тревожная. Огромные покои были совершенно пусты. Ровно посередине, напротив наглухо занавешенного окна, стояла огромная кровать под балдахином; на четырёх столбиках по углам висели сияющие кристаллы, излучающие ровный, неяркий желтоватый свет, который ложился на постель четырьмя непересекающимися кругами. Ближе к изголовью, на деревянной приступке сидел бородатый лекарь-южанин, благоухающий травами и микстурами.

Когда Фог прошла в покои, то над кроватью показалась почерневшая рука и сделала знак приблизиться.

– Иди… сюда, – прозвучал хриплый голос. – А ты прочь пошёл, шарлатан.

Лекарь, собрав склянки, безмолвно удалился; на его мясистом лице была печать искреннего горя, и, уходя, он бормотал:

– Такой великий человек, такая воля – и такая злая смерть, да…

Приблизившись, Фог поняла, что он имел в виду: лорга гнил заживо. Раны, нанесённые морт-мечом, всегда получаются разными, а Эсхейд… слишком много в ней было гнева и печали. Вскрытая грудная клетка гноилась; почерневшие, точно обугленные рёбра просвечивали даже сквозь повязку; культя тоже сочилась чем-то белесоватым, смрадным. Любой другой человек на его месте давно бы умер, но только не Захаир: десятки, если не сотни средств, которыми он поддерживал силу и здоровье, теперь не давали ему испустить дух.

«А ещё воля, – подумала Фогарта. – Да, пожалуй, теперь я понимаю, о чём говорил лекарь».

В глазах у лорги светилось такое мрачное упрямство, что кожа покрылась мурашками.

– Всё же пришла, – произнёс он хрипло. – Садись.

Сесть можно было либо на приступку, либо на пол, либо на постель; Фог выбрала постель. На болезни и смерти, даже самые жуткие, она давно уже насмотрелась – и не боялась теперь; даже противно не было. От одеял и подушек пахло травами, сильнее даже, чем гниением. Она потянулась было к его руке, чтобы если не исцелить, то хотя бы облегчить боль, но лорга остановил её, обнажая в улыбке жутковато белые зубы:

– Не надо. Я уже ахр-р… – Он захрипел, откашлялся, выплёвывая на сторону черноватые комки. И продолжил тогда: – Такие, как ты… Такие, как ты – зло. Вот только ты этого никогда не поймёшь… – И он хрипло рассмеялся. Потом посмотрел на неё в упор. – Ты… только ты появилась, и всё вдруг пошло прахом. Земля в огне; люди гибнут. Война.

В горле у Фог пересохло; она отвела взгляд в сторону, однако ответила твёрдо:

– Если механизм внезапно начал ломаться без видимых причин – значит, он давно был неисправен. Или при создании взяли плохой, негодный материал: со скрытой трещиной, с изъяном.

Лорга снова засмеялся, затрясся, пока повязки на груди не промокли и не ослабли.

– Вот о том и речь, – сказал он, успокоившись. – Ты… тебе правда, как ты её видишь, дороже равновесия. А когда равновесия нет, то всё приходит в движение, катится… горит. Но есть люди и похуже тебя.

Это прозвучало как шутка, и Фог растерялась даже на секунду, не нашлась, что ответить.

– Да? – спросила только.

– Да, – ответил лорга с усмешкой. – К примеру, я. Или эта шлюха из Шимры, кха-х-ха… – И он закашлялся снова. – Я-то хоть знаю, где остановиться, признать поражения, но вот она – никогда. И ненависти в ней много, обиды, что когда-то выбрали не её; а раз она не достойна оказалась – значит, и никто другой достоин быть не может, а потому сломать его, раздавить… – Он прервался, тяжело дыша. Досадливо скосил взгляд на собственную грудную клетку, выбранился крепко. – Я спросил её как-то: а что, мол, если о твоих развлечениях прознают там, в Шимре? Станешь бежать и прятаться? А она засмеялась и сказала: «Сделаю так, что, мол, всем станет не до того, чтобы меня искать». И потом рассказала, что есть на границе моих земель гора – не гора, озеро – не озеро, и дремлет под ним огонь, и если его тронуть… если разбудить…