Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 85)
Она спотыкалась и запиналась; то утихала совсем, то делалась пронзительной и громкой, настолько, что зубы сводило… Словно человек шёл ощупью, постепенно вспоминая путь – или как если бы слепой медленно обретал зрение, и мир вокруг него становился шире и ярче, и был то невыносимо прекрасным, то просто невыносимым. И морт, насколько хватало глаз, поднималась над землёй, как пар над закипающим котлом – золотистая, зеленоватая, пурпурная, багровая, голубоватая и белёсая.
«Ого, – думала Фог. – Ого…»
Она так загляделась, что едва не упустила момент, и опомнилась лишь тогда, когда флейта сердито взвизгнула – мол, не забывай, тебе-то тоже надо поработать.
«И впрямь».
Фог глубоко вздохнула и закрыла глаза, чтоб ничто больше не отвлекало. Она не видела, как сошлись Эсхейд и лорга в неистовой схватке, где клинки сшибаются с такой силой, что звон их отдаётся в костях; или как Зита обнимает мальчишку-оборванца, вытирает ему чумазое, заплаканное лицо, и приговаривает: «Ну, ну, не плачь, пойдёшь со мной, где двое сыновей – там и третий»; или как Сидше замер посреди поля битвы, безмолвно и потерянно глядя на восток, а в руке у него зажат лёгкий отрез прозрачно-пурпурного шёлка, и лепестки чийны кружатся в воздухе и медленно оседают на волосах…
Именно сейчас ничто из этого не было важно.
Вокруг бушевала морт, словно нечто притягивало её отовсюду, от холодных небес и до раскалённых недр земных. Воздух искрился от напряжения, и ярилась незримая буря, где потоки силы, уплотняясь, вращались и смешивались всё быстрее, и в самом сердце хаоса застыли двое: рослый мужчина с лицом мальчишки и седыми волосами и рыжая дева в бирюзовой хисте.
А затем песня флейты снова изменилась.
Морт, повинуясь общему стремлению, ясному и чистому, хлынула в расщелину, заполняя её целиком, проскальзывая так глубоко, где не смог бы выжить ни человек, ни даже киморт. Проникла в пустоты; сгустилась, изменяя свойства… и пришла в движение.
А с нею и разлом.
Земля снова дрогнула, так, что Фог едва сумела устоять на ногах, и края огромной трещины начали смыкаться. Это давалось сложнее, чем тогда, близ Кимень-горы, потому что там были лишь пустоши, а здесь вокруг раскинулся город, огромная столица, и так изрядно пострадавшая. Замок на скале; дома, улицы, площади; подземные каналы и трубы; мосты, оборонительные стены, башни… Разлом медленно исчезал, как срастается густое тесто, разрезанное ножом. Те чудища, которым повезло, сумели проскочить наверх или вернуться в подземные пустоты, а иные, кто замешкался или застрял, как огромная чёрная многоножка, оказались раздавленными.
– Получилось, – прошептала Фог наконец, открывая глаза. – У нас получилось!
Кругом плыли обрывки тумана, скрывающие округу; слышался тяжёлый звон металла и крики, а ещё плач, гул, ропот.
Ничего ещё не кончилось – битва продолжалась.
– Да, – откликнулся тихо Сэрим, не то чтобы удивлённый – задумчивый. – Получилось. Теперь бы отдохнуть, а то, признаюсь, в голове уже звенит. А потом и песню сложить о том, что тут было, а то люди так и норовят всё неверно истолковать – глядишь, и всех кимортов скопом обвинят в своих бедах… Впрочем, и так уже бывало, и эдак. Со временем многое забывается.
«Но не всё», – подумала Фог. А вслух сказала:
– Я только сейчас поняла, какой ты высокий. Как учитель, наверное.
– Как Алиш-то? – усмехнулся Сэрим. – Хотелось бы соврать, но нет: вот на столечко пониже буду. – И он немного развёл пальцы. – Он из нас троих самый рослый, нас знаешь как звали в весёлом доме? «Три каланчи – от винного погреба прячь ключи». Нас троих – его, Дёрана и меня. Ну, здесь-то, на севере, таким ростом никого не удивишь… А вот Брайна кроха была совсем, поменьше тебя даже, бывало, обнимет меня – и в грудь лицом уткнётся, выше не достаёт.
И что-то такое было в его голосе, что Фог не выдержала – шагнула вперёд и обняла его крепко-крепко, утыкаясь лицом в плечо.
– Я думаю, Сэрим, – сказала она, – что ты был хорошим учителем.
Он ничего не ответил, только выдохнул странно – и положил ей руку на голову, не позволяя смотреть вверх.
В это время подул ветер, сдёргивая с поля туман, как вуальный покров с лица у вдовы. На месте разлома осталась полоса вздыбленной земли, как уродливый, багровый, незаживший рубец. И если по одну его сторону ещё завязывались стычки то там, то здесь – или наоборот, дружинники сообща пытались одолеть чудище, явившееся из-под земли, то по другую сторону место нашлось лишь для одного сражения. Все другие казались рядом мелочными, неважными, глупыми… а от этого не отвести было взгляда.
От Эсхейд – и её противника, Захаира.
Его меховая накидка уже валялась в ногах, истоптанная; вся почва вокруг была взрыта, опалена, изуродована ударами морт-мечей. Эсхейд побелела от напряжения, и лицо у неё покрылось испариной, а одна из кос была срезана вражеским кликом так, что висок казался выбритым. Лорге Захаиру, впрочем, тоже изрядно досталось: пот каплями летел с него в стороны, жилы на голове вздулись так, что проступали даже под волосами, а глаза налились кровью. Мечом он вращал с натугой, но каждый удар наносил с такой силой, что, хоть и не задевал Эсхейд, воздушная волна заставляла её отшатнуться.
– Ха! – выдыхал он хрипло перед каждой атакой. – Ха-а-а…
Фог стало жутко; появилась даже мысль вмешаться, но Сэрим, точно почуяв это, ухватился за край бирюзовой хисты и пробормотал:
– Погоди-ка. Она ведь не просто так отступает. Вот ведь хитроумная женщина…
«Почему хитроумная?» – хотела спросить Фог, но присмотрелась и поняла.
Эсхейд всякий раз отступала не назад, а немного вбок – и словно бы шла по кругу и вела противника за собой. Дружинники – и его, и её – стояли на расстоянии неплотным, рыхлым кольцом, но не колотили мечами в щиты и не покрикивали одобрительно, как во время поединка с Миррой, а помалкивали и лишь напряжённо наблюдали. Видно, потому что решалось сейчас что-то несоизмеримо более важное – значит, и вмешаться было бы подлостью… Но когда лорга, преследуя Эсхейд, наступил на собственную меховую накидку и на мгновение потерял равновесие, многие не сдержались – послышались возгласы, почти заглушившие звук, с которым клинок лязгнул о клинок.
…наместница, кажется, вложила в удар всю силу, какая в ней была.
Лорга выпустил меч из рук и тяжело опрокинулся навзничь, как огромный жук. Ропот вокруг стал громче – и резко стих, когда Эсхейд, откинув уцелевшую косу за спину, приставила острие меча к горлу врага, наступив ему на грудь, и спросила отчётливо:
– Где моя дочь? Отвечай!
– Х-ха… ты, сумасшедшая… я не знаю, – прохрипел лорга; попытался сплюнуть – не вышло, слюна стекла из уголка рта.
– Отвечай, – повторила Эсхейд чуть тише – и опустила меч ниже. – Или я отсеку тебе голову прямо сейчас.
На сей раз он молчал долго – и, верно, не заговорил бы вовсе, если б не появился у него на горле короткий надрез – и тонкая нитка крови не побежала бы вбок, по сморщенной коже, в мятый воротник.
– На юге, – ответил лорга тихо. – Если она ещё жива, то ищи её на юге, в оазисе за Кашимом.
Эсхейд замерла – а затем обернулась яростно:
– Эй, люди, вы слышали? Слышали его ответ? – и рявкнула лорге: – Поднимайся и бери меч! Ну! Ну же!
Когда тяжёлый сапог наместницы исчез с его груди, лорга некоторое время лежал неподвижно, выдыхая тяжело. Затем поднялся; подобрал меч… и попытался наискосок резануть.
Не мечом – морт-кинжалом, спрятанным в рукаве.
Эсхейд точно этого ждала.
Ещё быстрее, чем он завершил движение, она рубанула в ответ с ошеломляющей силой – отсекла разом руку до локтя, пропорола кожаный доспех, усиленный морт, вскрыла рёбра. Лорга отлетел на несколько шагов и тяжело рухнул набок – да так и замер. Эсхейд, впрочем, не устояла на месте тоже – её мотнуло назад от собственного же удара, но она всё же удержалась на ногах.
И подняла меч в знак победы.
– Бой был честным! – крикнула она, по кругу оглядывая всех собравшихся. – И вы видели, чем он кончился! Победа! Моя! Правда! Моя!
Голос её был твёрд, но в глазах блестели слёзы.
А дружинники, стоявшие поодаль кольцом, сперва молчали; но затем послышался один выкрик, и другой, и третий… и все до одного кричали одно и то же:
– Лорга! Лорга Эсхейд! Лорга Эсхейд!
– На время, – отвечала она. – Пока не появится кто-то более достойный.
Взгляд у неё был пустой.
Захаира унесли – ещё живого, но явно доживающего последние часы. Собрали и других раненых… и мертвецов, которых оказалось хоть и много, но не столько, сколько могло быть, если б подземные твари всё же вырвались бы наружу. Фог рвалась помочь – хоть куда-то, хоть кому-то, но её шатало и мутило одновременно, а под конец вывернуло – почти насухо, желчью.
– Пустите, я могу спасти, – шептала она, чувствуя, как закатываются глаза. – И там твари сбежали, я…
– Доверь это другим, – прозвучал ворчливый голос Сэрима.
Фог не хотела.
Она пыталась рассказать про мальчика-киморта, про то, что раскол мог вызвать в городе обрушения, по вырвавшихся чудовищ, про сбежавшую Дуэсу и странные слова, брошенные ею напоследок, но язык ворочался с трудом. Сидше умыл её водой из фляги и дал немного попить; у питья был сладковато-травяной привкус, и тело после него сделалось тяжёлым, но хоть перестало трясти. Тогда она позволила наконец себя увести – и уложить на постель под красным бархатным пологом, на красные простыни.