София Устинова – Ненужная: Найти. Вернуть (страница 6)

В пятницу вечером тишина стала невыносимой. Она звенела в ушах, лезла под кожу, сводила с ума. Я больше не мог этого выносить. Мне нужно было заполнить эту пустоту. Заглушить её чужим голосом, чужим смехом, чужим телом. Мои пальцы сами набрали до боли знакомый номер.

– Слушаю, босс, – промурлыкала в трубке Кристина. Даже по телефону в её голосе сквозило подобострастие.

– Приезжай. Ко мне, – бросил я, не утруждая себя предисловиями. – Захвати вина. Хорошего. И штопор. На всякий случай.

В трубке на мгновение повисла удивлённая тишина, а затем раздался восторженный визг.

– Лечу, Сев! Буду через час!

Повесив трубку, я почувствовал укол сомнения. Правильно ли я поступаю? Приводить другую женщину в этот дом… Раньше я делал это, не задумываясь. Снимал квартиры, номера в отелях. Но наш дом был… территорией Таисы. Негласной, но очевидной. А сейчас… Сейчас я хотел осквернить эту территорию. Сознательно. Чтобы доказать себе, что теперь здесь мои правила. Что её призрак больше не имеет власти.

Кристина приехала, как и обещала, через час. Яркая, звенящая, в алом платье, которое почти ничего не скрывало. Она впорхнула в холл, и дом, казалось, содрогнулся от её появления. Её резкий, удушливый парфюм мгновенно заполнил пространство, вытесняя едва уловимые нотки корицы, книг и чего-то ещё… чего-то неуловимо родного. Запаха Таисы.

– Вау! А у тебя тут… грандиозно! – выдохнула она, с восхищением оглядывая холл. – Почему ты никогда меня сюда не привозил?

– Не было повода, – сухо ответил я, забирая у неё пакеты с вином и закусками.

Мы расположились в гостиной. Она щебетала без умолку, рассказывая какие-то офисные сплетни, а я пил вино бокал за бокалом, чувствуя, как алкоголь туманит голову, но не приносит облегчения. Я смотрел на неё – на её хищный маникюр, на слишком пухлые губы, на выверенные, отрепетированные перед зеркалом жесты – и впервые видел её по-настоящему. Пустышку. Красивую, яркую, идеально сделанную, но абсолютно пустую внутри. Оболочку, под которой не было ничего, кроме амбиций и желания выгодно продать себя.

– Сев, тебе не кажется, что здесь как-то… неуютно? – вдруг заявила она, оглядывая комнату. – Слишком всё строго. Давай добавим немного романтики!

Не дожидаясь моего ответа, она достала из своей сумочки несколько ароматических свечей и, расставив их по комнате, зажгла. Приторно-сладкий, тошнотворный запах ванили ударил в нос. Меня передёрнуло. Этот запах был чужим. Агрессивным. Он, как кислота, разъедал атмосферу дома, ту самую атмосферу, которую я раньше не замечал, но отсутствие которой теперь ощущал физически.

Этот дом пах корицей и книгами. Он пах свежей выпечкой по выходным. Он пах её шампунем с ароматом зелёного чая. Он пах Таей.

Кристина подошла ко мне, обвила руками шею и поцеловала. Глубоко, требовательно, проталкивая свой язык мне в рот. И в этот момент меня накрыло. Не возбуждение. Не страсть. А волна ледяного, всепоглощающего отвращения. Её губы казались чужими, её прикосновения – фальшивыми, её запах – ядовитым. Моё тело отреагировало раньше, чем мозг. Я резко отстранил её, почти оттолкнул.

– Сев? Что такое? – она удивлённо захлопала ресницами, на которых было, кажется, по килограмму туши. – Я сделала что-то не так?

Я смотрел на неё, на её яркий, вульгарный макияж, на растерянность на красивом лице, и внезапно ощутил удушье. Словно из комнаты выкачали весь кислород. Души в доме больше нет. И эта дешёвая подделка никогда её не заменит.

– Уезжай, Кристина.

Мой голос прозвучал глухо и твёрдо. Она опешила.

– Что? Сев, что случилось? Ты пьян?

– Уезжай. Просто. Уезжай, – повторил я, отчётливо произнося каждое слово. Я поднялся с дивана, давая понять, что разговор окончен. Внутри всё похолодело от принятого решения. – Я, конечно, тварь, но это наш с Таей дом, было дурным тоном притаскивать тебя сюда. Больше – никогда.

Последние два слова я произнёс скорее для себя. Это была клятва. Обещание, данное пустоте.

На её лице отразилась целая гамма чувств: от недоумения и обиды до плохо скрываемой ярости. Она поняла, что её только что выставили за дверь. Указали на её истинное место.

– Понятно, – процедила она сквозь зубы, хватая свою сумочку. – Жёнушка на коротком поводке держит? Решила вернуться, поджав хвост? Ну-ну. Удачи, Громов. Только смотри, как бы она тебя со всеми твоими потрохами не сожрала.

Она развернулась и, чеканя шаг, вылетела из гостиной. Через мгновение раздался оглушительный хлопок входной двери, эхом прокатившийся по всему дому.

Я остался стоять посреди гостиной, среди чадящих ванильных свечей и запаха чужого парфюма. Я выпроводил её и впервые за эти дни почувствовал не злость, а звенящую, оглушающую пустоту. Будто из моей жизни вырезали не просто человека, а несущую конструкцию. И всё начало медленно осыпаться.

Я подошёл к камину и одним движением смахнул её свечи на пол. Погасил их ногой, раздавив воск на дорогом паркете. Плевать. Потом я прошёл по дому и распахнул все окна настежь, впуская внутрь холодный ночной воздух. Нужно было выветрить этот смрад. Выветрить её. Выветрить остатки моей прошлой, такой понятной и простой жизни.

Я стоял у огромного панорамного окна, глядя в темноту, и задавал себе один-единственный вопрос, ответа на который панически боялся.

Стоп. Почему это всё так важно?

ГЛАВА 5

СЕВЕРИН

– Два месяца… Всего два месяца назад…

Слова сорвались с губ тихим, рваным шёпотом и утонули в оглушающей тишине пустого дома. Я стоял посреди гостиной, где ещё несколько дней назад пытался устроить фальшивый праздник своего освобождения, и смотрел на диван. Тот самый диван. Память, которую я так старательно глушил работой, алкоголем и злостью, прорвала плотину и хлынула ледяным, обжигающим потоком.

Два месяца назад. Ночь, когда мой мир, такой идеальный и выверенный, дал трещину, а я, ослеплённый собственной гордыней, даже не заметил этого.

…Я влетел в дом, как ураган, едва не сорвав с петель тяжёлую дубовую дверь. Внутри всё кипело от ярости, бессилия и выпитого виски. Проклятый Орлов. Эта скользкая тварь снова меня сделала. Сделка, которую я готовил полгода, на которой держалось наше будущее расширение, рухнула в последнюю минуту. Он увёл инвесторов у меня из-под носа, сыграв на какой-то инсайдерской информации, которую ему, очевидно, слил кто-то из моих. Предательство. Я ненавидел его больше всего на свете.

– Громов! – прорычал я в пустоту, с силой швыряя портфель в стену. Дорогая кожа глухо ударилась о венецианскую штукатурку, оставив на ней тёмную полосу. – Ненавижу!

Я сорвал с шеи галстук, словно он меня душил, и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Воздуха не хватало. Хотелось крушить, ломать, выть от бессильной злобы. Империя, которую я строил, пошатнулась, и я, её всесильный император, оказался голым королём, которого обвёл вокруг пальца придворный шут.

Я дошёл до бара, дрожащими руками плеснул себе в бокал виски, едва не расплескав половину. Лёд жалобно звякнул. Я осушил бокал залпом, огненная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Только усилила тупую головную боль. Я налил ещё. И ещё.

– Хочешь разнести дом – начинай с посуды. Она дешевле, чем мебель.

Тихий, спокойный голос Таисы прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул и резко обернулся. Она стояла в дверном проёме, ведущем из её крыла дома. В простом домашнем костюме из мягкого серого трикотажа, без капли макияжа, с волосами, собранными в небрежный пучок на затылке. Она не выглядела испуганной или рассерженной. Она смотрела на меня своими огромными серыми глазами, и в её взгляде не было ни осуждения, ни упрёка. Только… спокойное, отстранённое наблюдение. Словно она изучала редкий, вышедший из-под контроля экземпляр.

– Тебя забыл спросить, что мне делать! – зло бросил я, наливая новую порцию. – Иди спать. Не твоё дело.

Она не ушла. Вместо этого она молча подошла, взяла из бара чистый бокал, бросила в него пару кубиков льда и протянула мне. Я тупо уставился сначала на бокал, потом на неё. Она едва заметно кивнула в сторону дивана. Я понял. Это было немое предложение. Не упрекать. Не поучать. Просто сесть и выпить. Вместе. Впервые за пять лет.

Я молча взял бокал, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её кожа была прохладной и гладкой. Я отдёрнул руку, как от ожога. Мы прошли в гостиную и сели на диван. Далеко друг от друга, на противоположных его концах. Тишина, обычно такая привычная и комфортная в её присутствии, сейчас казалась наэлектризованной. Я пил, глядя в одну точку, на потухший экран огромного телевизора, в котором отражалась наша немая сцена.

А потом меня прорвало. Я не знаю, почему. Может, из-за алкоголя. Может, потому что её молчаливое присутствие давало на это разрешение. Я начал говорить. Выплёскивать на неё весь яд, всю грязь, весь страх, что скопились внутри. Я говорил про Орлова, про предательство, про то, как я ненавидел свою зависимость от капризных инвесторов, про то, как устал носить маску непобедимого Северина Громова.

Я не ждал от неё ответов или советов. Я просто вываливал на неё тонны своего ментального мусора, используя её как мусорное ведро. А она… она молча слушала. Не перебивала. Лишь изредка кивала, подперев подбородок тонкой рукой. Она просто была рядом. И её спокойное, незыблемое присутствие действовало лучше любого успокоительного. Она была якорем в моём личном шторме.