София Устинова – Ненужная: Найти. Вернуть (страница 7)

Когда я выдохся, в гостиной снова повисла тишина. Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Голова гудела, но внутри стало… пусто. Чисто. Словно после генеральной уборки. Я повернул голову и впервые за этот вечер по-настоящему посмотрел на неё. Не как на удобный предмет интерьера. Не как на партнёра по сделке. Не как на «серую мышь» и вечную тень.

Я увидел женщину. Удивительную, сильную женщину, которая только что выдержала извержение моего вулкана и даже бровью не повела. В мягком свете торшера её лицо казалось почти неземным. Исчезла привычная незаметность, проступили тонкие, правильные черты. А её глаза… Господи, её глаза. В них не было жалости, которая бы меня унизила. В них было глубокое, всеобъемлющее понимание. И что-то ещё… Что-то тёплое, потаённое, от чего у меня перехватило дыхание.

И в этот момент мир сузился до пространства между нами. Я не думал. Я действовал на чистых инстинктах, на первобытном мужском порыве. Я подался вперёд, преодолевая разделявшее нас расстояние, схватил её за плечи и впился в её губы поцелуем.

Это был не нежный поцелуй. Он был грубым, отчаянным, собственническим. Я целовал её, требуя утешения, требуя забвения, требуя ответа на вопрос, которого сам не знал. Я ожидал чего угодно: что она оттолкнёт меня, ударит, заплачет. Я был пьян, разбит и вёл себя как последняя скотина.

Но она… К моему абсолютному, оглушающему шоку, она ответила. Сначала неуверенно, робко, словно не веря в происходящее. А потом… потом что-то в ней сломалось. Прорвало плотину, которую она так тщательно выстраивала все эти пять лет. Её руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, взметнулись вверх и вцепились в мои волосы, притягивая ещё ближе. Её губы из податливых стали требовательными, и она ответила на мой грубый напор с такой яростной, отчаянной страстью, что у меня закружилась голова.

Это был взрыв сверхновой. Столкновение двух одиноких планет. Я подхватил её на руки – она была почти невесомой – и, не разрывая поцелуя, понёс наверх, в свою спальню. В нашу спальню. На нашу кровать, где она никогда не была.

Всё, что было дальше, слилось в один сплошной калейдоскоп ощущений. Рваное дыхание. Вкус виски и её губ. Запах её кожи, сводящий с ума аромат чистоты и чего-то неуловимо-женственного. Шум крови в ушах. Я срывал с неё одежду, она – с меня. Не было ни нежности, ни прелюдий. Была только первобытная, животная потребность друг в друге. Потребность слиться воедино, спрятаться от всего мира, забыться.

Когда я вошёл в неё, она выгнулась и тихо вскрикнула. И в этом звуке было всё: и боль, и наслаждение, и облегчение. Её тело, такое мягкое и податливое, оказалось на удивление сильным. Она двигалась со мной в одном ритме, не просто принимая, а отдавая, требуя, забирая. Я смотрел в её глаза, распахнутые и потемневшие от желания, и тонул в них. Я тонул в этой женщине, которую, как мне казалось, я знал, но которую открывал для себя только сейчас. В эту ночь она не была тихой и незаметной. Она была огнём. Штормом. Стихией. Она была настоящей.

Это не было похоже на секс с моими любовницами – выверенный, техничный, пустой. Это было похоже на исповедь. На казнь и прощение одновременно. Я не просто брал её тело. Я забирал её боль, её одиночество, её невысказанную нежность. А она… она забирала мою ярость, мой страх, моё отчаяние. Она дарила мне покой, которого я не знал никогда в жизни.

Я очнулся от резкой головной боли и слепящего солнечного света, бившего в глаза. Утро. Я лежал на своей кровати. Один. Место рядом со мной было холодным и пустым, лишь подушка хранила едва уловимый аромат её волос. Воспоминания о ночи нахлынули мгновенно, заставив кровь броситься в лицо. Стыд. Жгучий, липкий, всепоглощающий стыд. Я воспользовался ей. Её сочувствием, её слабостью. Я был пьян, я был не в себе, но это не было оправданием. Я переступил черту. Нарушил главное правило нашего контракта. Я влез в её душу, а потом – в её тело. И что теперь?

Паника. Холодная, трезвая паника. Что я ей скажу? «Прости, Тая, я был пьян, давай сделаем вид, что ничего не было»? Как после этого смотреть ей в глаза? Как жить с ней под одной крышей, зная, какой я ублюдок? Я не был готов к этому. Я не умел говорить о чувствах. Я не знал, что делать с этой новой, пугающей близостью, которая возникла между нами.

И я сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с чем-то сложным и непонятным. Я сбежал. Как последний, жалкий трус.

Я на цыпочках выбрался из кровати, стараясь не шуметь. Быстро оделся, схватил ключи и портфель. Я не пошёл в душ, боясь столкнуться с ней. Я выскользнул из дома, как вор, не позавтракав, не выпив кофе. Я просто бежал. Бежал от неё. Бежал от себя. Бежал от этого покоя, который она мне подарила, потому что совершенно не знал, что с ним делать.

…Я резко выдохнул, возвращаясь в реальность. В пустую, холодную гостиную. Я всё ещё смотрел на диван, на котором всё началось. И теперь, оглядываясь назад, я понимал. Я понимал всё. Мой побег. Моё трусливое молчание после той ночи. Моё возвращение к привычной роли мужа-призрака. Всё это было для неё последней каплей. Я дал ей надежду, а потом сам же растоптал её своими ногами. Я показал ей, что между нами может быть что-то настоящее, а потом, испугавшись, захлопнул дверь перед её носом.

Она ждала. Два месяца она ждала, что я заговорю. Что я извинюсь. Что я хотя бы признаю, что та ночь была. А я молчал. И её уход в день нашей годовщины… это был не каприз. Это был её ответ. Её приговор. Тихий. Окончательный. Беспощадный.

В ту ночь она подарила мне не просто тело, она подарила мне покой. А я, как последний трус, сбежал от этого покоя, потому что не знал, что с ним делать.

Я рухнул на диван, обхватив голову руками. Боль от осознания была почти физической. Я идиот. Самонадеянный, слепой, конченый идиот. Я сам, своими собственными руками, вытолкнул её из своей жизни.

И теперь, когда её нет, я вдруг понял, что задыхаюсь. Что этот огромный дом – не моя крепость, а моя тюрьма. Что моя империя – просто груда дорогих побрякушек. Что все мои женщины – лишь бледные, пустые копии той единственной, настоящей, которую я не смог разглядеть, даже когда держал в своих объятиях.

Злость, которую я испытывал все эти дни, испарилась. Осталась только звенящая пустота и один-единственный вопрос, от которого зависело всё. Неужели слишком поздно? Неужели я потерял её навсегда?

Нет. Я отказывался в это верить. Она не могла просто так исчезнуть. Она слишком умна для импульсивных поступков. Её уход – это не истерика. Это был план. Продуманный, выверенный, как и всё, что она делала. И если это так, значит, она должна была оставить след. Подсказку. Что-то, что я должен был понять.

Я вскочил. Мысли, до этого хаотичные и рваные, вдруг выстроились в чёткую, логическую цепочку. Я вёл себя как обиженный ребёнок, ожидая, что она вернётся сама. Но она не вернётся. Я должен найти её. И не для того, чтобы устроить скандал или доказать своё превосходство. А для того, чтобы… чтобы просто поговорить. Впервые за пять лет. По-настоящему.

Мой взгляд метнулся по комнате и остановился на двери, ведущей в её кабинет. Её святая святых. Место, куда я почти никогда не заходил, считая его скучным и неинтересным. Её мир. Мир цифр, графиков и схем. Если я хочу понять её, я должен начать оттуда. Я должен взломать её код. В прямом и переносном смысле.

Решение принято. Хватит бродить по дому, как привидение. Время действовать. Игра в молчанку окончена, Тая. Я иду за тобой. И на этот раз я не сбегу.

ГЛАВА 6

СЕВЕРИН

– Никак, Север. Твоя жена – грёбаный гений или параноик в терминальной стадии, – прошипел в трубке Змей, лучший сетевой взломщик, которого только можно было найти за любые деньги в этом городе. – Я три часа пытаюсь обойти её защиту. Это не просто пароль, это многоуровневая система, завязанная на биометрии, временных ключах и какой-то чертовщине, которую я раньше видел только в спецификациях Пентагона. Ещё одна попытка – и её сервер сожжёт сам себя, а заодно и мой новенький ноут. С меня хватит. Ищи другого камикадзе.

Короткие гудки прозвучали как приговор. Я с такой силой сжал телефон, что пластик жалобно хрустнул. Ярость, густая и горячая, как смола, поднялась изнутри, грозя выплеснуться наружу первобытным рёвом. Я стоял перед дверью её кабинета – её святилища, её крепости, её личного пространства, куда мне вход был заказан с первого дня нашего брака. «Это моя рабочая зона, Сев. У тебя своя. Давай уважать границы друг друга», – произнесла она тогда своим тихим, ровным голосом, и я, усмехнувшись, легко согласился. Мне было плевать на её кабинет, как и на всё остальное, что касалось её лично.

А теперь я стоял перед этой гладкой дубовой дверью, как нищий перед воротами дворца, и понимал, что за ней – ответы. Все ответы. Но она заперла их, уходя. Заперла так, что даже профессионал с сомнительной репутацией и гениальными мозгами поднял руки.

«Грёбаный гений или параноик».

Второе я отмёл сразу. Паранойя – это страх. А Таиса, как я начал понимать с пугающей ясностью, никогда и ничего не боялась. Она просчитывала. Она анализировала. Она строила защиту. От мира, от врагов, от… меня.

Я дёрнул ручку. Заперто. Разумеется. Я отступил и с размаху ударил ногой рядом с замком. Дверь из массива дуба лишь глухо ухнула, не поддавшись ни на миллиметр. Боль прострелила ступню, заставляя злобно зашипеть. Бессилие. Вот что я чувствовал. Всемогущий Северин Громов, человек, который привык одним звонком решать любые проблемы, не мог войти в комнату в собственном доме.