София Устинова – Его дикая: Попаданка с когтями (страница 9)

Я помню, как ворвался в шатёр вожака, как схватил его за грудки. Кровь врагов ещё не остыла на моих когтях.

– Мести! – рычал я, брызжа слюной. – Мы пойдём и вырежем их всех! Кровь за кровь!

А он… он, наш могучий альфа, смотрел на меня своими блёклыми глазами и мямлил. «Нужно подумать, Лютобор. Поговорить с ними. Нельзя рубить с плеча».

Предательство. Я увидел его в его глазах, в глазах старейшин, столпившихся за его спиной. Трусость, завёрнутая в мантию мудрости. И тогда я поднял бунт. Я хрипел, взывал, убеждал. Собирал тех, кто жаждал крови за кровь, а не пустых разговоров. Согласились редкие. Смелые. Верные. И мы пошли. Без разрешения. Без благословения. Прямиком в пасть смерти.

Бойня была страшной. Я помню только вкус крови, своей и чужой, треск ломаемых костей и предсмертные хрипы. Я выжил чудом, перебив почти весь их проклятый выводок. Мои братья по оружию остались лежать там, удобряя собой чужую землю. Я приполз к своим, истекая кровью, неся в душе и горечь потерь, и яростную сладость отмщения. А вожак… он учинил надо мной суд. За ослушание. И изгнал.

И все молчали. Весь мой клан. Они стояли и смотрели, как меня, единственного, кто отомстил за наших женщин, изгоняют, как паршивого пса. В их глазах был стыд. Я видел его. Но они молчали. А молчание – знак согласия. Я ушёл, и мой мир умер окончательно. Остался только я и мой лютый зверь, который с тех пор спал очень чутко, готовый проснуться и разорвать всё вокруг от любой сильной эмоции.

И вот теперь здесь, на моей земле, лежит она. Осколок того мира, который я презираю. Мира кланов, лицемерных законов и трусливых вожаков. Драная, тощая, но она из клана. Что она здесь делает? Северные не изгоняют своих. Они их убивают, если те недостаточно чисты и сильны. Так почему она жива? И почему она ведёт себя не как гордая воительница, а как последняя бродяжка?

Безумная…

Точно! Она просто безумная. Её разум повредился, и её вышвырнули, чтобы не позорила стаю. Больная, слабая самка – пятно на репутации альфы.

Я снова втянул носом воздух. Её запах. Почему он так… будоражит? Почему мой внутренний зверь, который должен был рвать и метать от одного только аромата кланового порядка, вместо этого проявляет… больное любопытство? В её запахе было что-то ещё. Что-то, чего я не мог понять. Какая-то неправильная, чужеродная нота. Она пахла не только этим лесом и этим миром. Она пахла чем-то другим. Озоном без грозы. Раскалённым камнем без солнца. Сталью без крови. Чем-то далёким и нездешним.

Пахнет бедой. Пахнет чем-то, что я давно похоронил и не собирался откапывать. Пахнет проблемами, которые мне не нужны.

Она тихо заскулила во сне, поджав под себя раненую лапу. Я видел глубокие борозды от волчьих клыков на её бедре. Раны уже начали затягиваться, но моя регенерация справилась бы с таким за пару часов оборота, а у неё они всё ещё сочились. Она была слаба. Невероятно слаба. Она не выживет здесь одна. Этот лес не прощает слабости. Он пожирает её, переваривает и выплёвывает кости.

И она приманка.

За ней придут. Либо волки, учуявшие лёгкую добычу, либо, что ещё хуже, её сородичи. Альфы не из тех, кто оставляет незавершённые дела. Рано или поздно они сунутся сюда. А я не хотел никаких встреч. Я хотел лишь одного – чтобы меня оставили в покое в моей ледяной, одинокой могиле, которой стал этот лес.

Нужно её прогнать. Утром. Как только рассветёт. Дать ей доесть остатки косули и вышвырнуть с моей земли. Пусть идёт куда хочет. Умирает где хочет. Это не моя проблема. Я не спаситель. Я давно перестал им быть.

Она снова шевельнулась. Перевернулась на другой бок, и лунный свет, пробившийся сквозь кроны деревьев, упал на её морду. Даже сквозь свалявшуюся шерсть и грязь были видны тонкие, изящные черты. Слишком изящные для этого жестокого мира. Она была… красива. Той хрупкой, обречённой красотой, которую хочется либо защитить, либо растоптать, чтобы не мучилась.

Внутри что-то колыхнулось. Что-то тёмное, горячее, собственническое, чего я не чувствовал уже много лет. Мой зверь поднял голову и посмотрел на неё уже не с недоумением, а с… хищным интересом. Он видел в ней не просто чужачку. Он видел самку. Слабую, нуждающуюся в защите, но самку. И этот интерес был опаснее открытой вражды. Он обещал не быструю смерть, а долгие мучения.

Нет.

Я резко мотнул головой, отгоняя наваждение. Я не могу. Не имею права. Всё, к чему я прикасаюсь, всё, что становится мне дорогим, – умирает. Это моё проклятие. Так было с Зараной. Так было с теми, кто пошёл за мной. Я – ходячее проклятие. Чёрная чума этого леса. И лучшее, что я могу для неё сделать, – это прогнать её как можно дальше от себя.

Это будет милосердием. Жестоким, звериным, но милосердием.

Я принял решение. Холодное. Твёрдое, как замёрзшая земля. Утром она уйдёт. Я заставлю её уйти, даже если придётся вцепиться клыками ей в загривок и вышвырнуть за пределы моей территории. Я выгоню её на верную смерть, чтобы спасти от смерти рядом со мной.

Я закрыл глаза, но её образ всё равно стоял перед ними. Маленький, дрожащий комок жизни посреди моего мёртвого мира. И от этого комка исходило едва заметное, но такое манящее тепло.

Чёртова кошка. Она принесла с собой то, от чего я бежал все эти годы. Надежду. А надежда для меня – самый страшный яд.

Она умрёт здесь. А я не хочу видеть ещё одну смерть на своей земле.

ГЛАВА 8

НЕЛОВКО ВЫШЛО

ВЕДАНА

– Серьёзно? Он всё это время был голым мужиком? Огромным, шрамированным и до неприличия… мускулистым голым мужиком. Мой внутренний учёный требует взять образцы, а внутренняя женщина… требует бежать. Или не бежать. Чёрт, я запуталась!

Одно дело – проснуться в теле рыси. Совсем другое – когда рысь, лежащая напротив у остатков твоего ужина, на твоих глазах начинает… плавиться. И пересобираться в человека.

Мой мозг, и без того работающий в аварийном режиме после всех этих попаданий, погонь и голодовок, кажется, окончательно выдал «синий экран смерти». Ошибка 404: логика не найдена. Я лежала, вжавшись в сырую землю, и тупо пялилась, как чёрная, лоснящаяся шкура зверя пошла волнами, словно вода в кипящем котле. Под ней бугрились и перекатывались мышцы, кости с тошнотворным, глухим треском меняли своё положение. Это было не волшебное «пуф», как в дешёвых фильмах. Это был жуткий, абсолютно физиологичный и до дрожи реалистичный процесс. Словно кто-то выворачивал живое существо наизнанку, ломая и пересобирая его заново прямо у меня на глазах.

– Гр-р-р-х-х-а-а-а…

Из его пасти вырвался не рык, а сдавленный, полный муки стон, переходящий в звериный вой. И тут началось нечто, отчего шерсть на моём загривке встала дыбом, а в мозгу взорвалась неоновая вывеска: «БЕГИ, ДУРА, БЕГИ!».

А потом его шкура… просто втянулась. Растаяла, впиталась в меняющееся тело, оставляя после себя гладкую, покрытую мурашками кожу. И вот уже на том месте, где секунду назад лежал гигантский хищник, на одно колено поднялся мужчина. Затем выпрямился во весь свой исполинский рост.

Он поднялся одним плавным, хищным движением, и я невольно сглотнула. Спецэффекты, конечно, на уровне голливудского блокбастера, но содержание… содержание было строго для взрослых. Он был огромен. Не просто высокий, а какой-то несоразмерно мощный, словно высеченный из цельного куска скалы. Широченные плечи, на которых могли бы сидеть два орла, не мешая друг другу, рельефная грудь, тугой пресс, переходящий в узкие бёдра, и длинные, сильные ноги. Всё его тело было покрыто сетью шрамов – белёсых, старых, и тёмных, почти свежих. Они переплетались в жуткую карту пережитых им битв. Длинные, чёрные как смоль волосы, мокрые от росы, падали на плечи, а лицо… Лицо было грубым, обветренным, с резкими скулами и упрямым подбородком, но именно оно приковывало взгляд. И глаза. Те же самые глаза цвета мшистого агата с золотыми искорками, которые смотрели на меня из-под звериного лба. Только теперь в них плескалось что-то чисто человеческое. Раздражение. И глухая, застарелая усталость.

Я видела оборотней в кино, читала о них в книгах, но там это были либо смазливые мальчики-модели с идеальными кубиками пресса, либо волосатые, слюнявые монстры. А этот… этот был чем-то совершенно иным. Он был настоящим. Диким. Опасным. И, чёрт возьми, до неприличия, до дрожи в коленках… впечатляющим. Какая-то извращённая дичь происходила не только с ним, но и со мной, и это было возмутительно… и будоражило. Я сидела, оцепенев, не в силах ни отвести взгляд, ни пошевелиться. Моё собственное тело помнило эту боль, и фантомные отголоски пытки прошили меня ледяными иглами, заставляя скулить тонко и жалобно. Но мой внутренний аспирант требовал немедленно начать конспектировать уникальный феномен обратной трансформации оборотня, отмечая мышечные сокращения и скорость метаморфозы. А внутренняя женщина… внутренняя женщина требовала либо немедленно бежать, либо подойти и… потрогать. Просто чтобы убедиться, что это не галлюцинация, вызванная трёхдневным голоданием. Чёрт, Ведана, соберись! Ты учёный! А не озабоченная героиня из бульварного романа!

– Да ладно… – мысленно выдохнула я, но из моей рысьей пасти вырвался лишь тихий, изумлённый писк, похожий на звук, который издаёт резиновая игрушка.

Он, тем временем, совершенно невозмутимо подошёл к частично обглоданной туше оленя, которую я всё ещё считала своей моральной собственностью, и с лёгкостью, будто это был мешок с пухом, закинул её себе на плечо. Всю мою еду… добытую тяжким трудом, унизительным представлением и почти проданной кошачьей честью… Мой стратегический запас! Мой билет в сытое завтра! Просто взял и забросил СЕБЕ на плечи!