София Устинова – Его дикая: Попаданка с когтями (страница 8)

Я перевернулась обратно на живот и, глядя на него снизу вверх, издала звук. Я очень старалась, чтобы это было похоже на нежное, призывное мурлыканье, на звук, который должен был разжалобить его суровое звериное сердце. Но из моего горла, пересохшего от жажды и страха, вырвалось нечто среднее между ржавым скрипом, предсмертным хрипом и кваканьем лягушки. Это было так жалко, что если бы у меня были силы, я бы сама себе рассмеялась в морду.

На этот звук он отреагировал. Слегка склонил свою огромную голову набок, будто не веря своим ушам. В его агатовых глазах промелькнуло что-то похожее на… замешательство? Он явно пытался сопоставить мой жалкий вид с этим странным звуком и наглостью, с которой я пометила его территорию у старого дуба. Его ноздри чуть дрогнули, он втягивал мой запах, анализируя.

«Давай же, большой, чёрный и угрюмый, – мысленно взмолилась я. – Не будь скотиной. Я же тут перед тобой унижаюсь, как последняя… кошка. Прояви хоть каплю сострадания. Или хотя бы брезгливости. Кинь мне кость, и я отстану».

Но он молчал. И тогда я пошла ва-банк.

Дрожа всем телом, я медленно, на полусогнутых лапах, поползла к нему. Каждый сантиметр давался с трудом. Инстинкт самосохранения орал благим матом, требуя остановиться, но я заставила себя двигаться вперёд. Ближе. Ещё ближе. Я остановилась всего в шаге от него, от его огромной передней лапы, которая была толще моей головы. Запах крови и сырого мяса был таким густым, что кружилась голова. Я видела каждую чёрную шерстинку на его мощном теле, каждый бугорок мышц, перекатывающийся под гладкой шкурой.

Я зажмурилась, готовясь к смертельному удару, и ткнулась своей головой в его лапу. А потом, теряя остатки самоуважения, потёрлась о неё щекой, как самая последняя подлиза.

Мир замер.

Я чувствовала, как под моей щекой напряглись его мышцы, твёрдые, как камень. Чувствовала жар, исходящий от его тела, – жар жизни, силы, сытости. Его шерсть была жёсткой и густой. Он пах грозой, лесом и яростью. Я замерла, прижавшись к нему, и ждала. Сейчас он либо отшвырнёт меня, сломав мне шею, либо…

Он не отшвырнул. Он снова издал этот низкий, рокочущий звук, но на этот раз он был другим. Не угрожающим. Скорее… озадаченным. Он снова втянул носом воздух, и я почувствовала, как его влажный нос коснулся моего затылка. Он изучал меня. Мой запах, смешанный с запахом страха, отчаяния и чужого клана, который до сих пор держался на моей шкуре, видимо, поставил его в тупик. Эта драная кошка была из клана Рысей, но вела себя, как последняя попрошайка, и пахла смертью и упрямством.

Я рискнула и потёрлась о его лапу ещё раз, на этот раз добавив к своему репертуару тот самый жалкий, дребезжащий звук, который я считала мурлыканьем.

И тут он фыркнул. Громко, презрительно, будто стряхивая с себя наваждение. Резко отдёрнул лапу, заставив меня ткнуться носом в землю. Я замерла, уверенная, что сейчас последует удар.

Но удара не было.

Вместо этого он повернулся к туше косули, с оглушительным треском оторвал от её бока огромный, кровавый шмат мяса с рёбрами и, не глядя, швырнул его в мою сторону.

Кусок приземлился в паре шагов от меня, обдав меня брызгами крови и грязи.

Я смотрела на это мясо. На этот дар. На эту подачку. И не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, животного, оглушительного триумфа. Я победила! Мой позорный план сработал!

Забыв обо всём на свете, я бросилась к этому куску. Мои зубы, слабые и тупые по сравнению с его клыками, с трудом впились в жёсткую плоть. Я рвала мясо, давясь, глотая огромными кусками, почти не жуя. Кровь текла по моей морде, по подбородку, пачкая мех. Я рычала от жадности, прижимая добычу лапами к земле, боясь, что он передумает и отберёт.

Но он не отбирал. Он просто лежал рядом, у остатков туши, и ел сам. И я впервые за всё это время почувствовала, что он не просто наблюдает. Он… позволил мне быть рядом. Он признал моё право на этот кусок. Мы делили одну добычу.

Вкус. О боги, какой это был вкус! Ни один мишленовский ресторан, ни один стейк рибай в моей прошлой жизни не мог сравниться с этим. Это был вкус жизни. Сырое, тёплое мясо, пахнущее кровью и травами, наполняло мой пустой желудок, прогоняя холод, вливая в вены силу, разгоняя туман в голове. Каждый кусок, каждая капля крови возвращали меня к жизни.

Да, я продалась за еду. И знаете что? Это был лучший стейк в моей жизни. В обеих жизнях.

Я ела, пока не смогла проглотить больше ни куска. Желудок был набит до отказа, превратившись в тяжёлый, тёплый шар. Впервые за эти бесконечные дни я почувствовала не боль, не страх и не холод, а сытую, ленивую истому. Я отошла от своего куска, который уменьшился почти вдвое, и рухнула на землю, не в силах больше стоять на лапах.

Чёрный зверь тоже закончил свою трапезу. Он тщательно вылизал свою морду и лапы, а затем поднялся. Я напряглась, решив, что сейчас он уйдёт, оставив меня одну. Но он не ушёл. Он сделал несколько шагов, обошёл меня и лёг. Лёг между мной и тёмной чащей леса, отрезая меня от мира, но в то же время… защищая. Он лежал, положив свою огромную голову на скрещённые лапы, и смотрел на меня. Просто смотрел своими агатовыми, нечитаемыми глазами.

Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и моим собственным громким, сытым урчанием в животе. Мы были два хищника на одной поляне, сытые и уставшие. Временное перемирие. Хрупкое, как первый лёд на луже. И я понятия не имела, что будет, когда оно закончится. Но сейчас, в эту самую минуту, я была в безопасности. Сыта. И жива. И это было всё, что имело значение.

ГЛАВА 7

УГРЮМЫЙ СОСЕД

ЛЮТОБОР

Сытость. Тяжёлая, ленивая, почти болезненная после долгого, изматывающего голода. Она растекалась по телу горячей, тягучей волной, притупляя ноющую боль в старых шрамах и на время изгоняя из костей промозглую сырость этого проклятого леса. Вкус тёплой крови всё ещё стоял на языке – тот самый правильный вкус, который заставлял зверя внутри довольно урчать, сворачиваясь клубком где-то под рёбрами. Я лежал у остывающих останков косули, положив тяжёлую голову на скрещённые лапы, и смотрел, как ночь окончательно вступает в свои права, заливая поляну густыми, чернильными тенями. Воздух был чист и холоден. Пахло влажной землёй, прелой листвой и смертью. Моей смертью. Смертью моей добычи.

И ещё ею.

Она лежала в нескольких шагах, свернувшись в тугой, дрожащий комок. Даже во сне её тощее тело было напряжено, готовое в любой миг сорваться и бежать. Пятнистая, драная, с торчащими рёбрами и свалявшейся на боках шерстью, она была похожа на жалкого, заморенного котёнка, которого вышвырнули на мороз. Но я-то видел, что было до этого. Я видел звериную наглость в её глазах, когда она пыталась качать права на мой ужин. Я видел унизительную, отчаянную хитрость, когда она извивалась передо мной, вымаливая кусок. И я видел животную, первозданную жадность, с которой она впивалась в мясо, будто боясь, что это её последняя трапеза на этом свете.

Что это за сумасшедшая?

Вопрос беззвучно прогрохотал в моей голове, заставив чуть повести ухом. Я смотрел на неё, и внутри меня боролись два зверя. Один, тот, что был хозяином этой земли, Хозяин, рычал от глухого раздражения. Она – чужачка. Она вторглась на мою территорию, нагло пометила мой главный дуб, а потом попыталась украсть мою добычу. По всем законам, я должен был сломать ей шею и бросить её тело волкам ещё час назад. Просто. Чётко. Без эмоций. Так я поступал всегда со всеми, кто нарушал мои границы. Одиночество было моей бронёй, а безжалостность – единственным способом выжить.

Но был и другой зверь. Тот, что сидел глубже. Древний. Первородный. Тот, которого я ненавидел и боялся больше всего на свете. И этот зверь, вдыхая её запах, не рычал от злости. Он… недоумённо приподнимал голову. Он чувствовал что-то ещё.

Её запах. Он сводил меня с ума. Это был дикий, запутанный клубок из ароматов, от которых хотелось то зарычать от ярости, то… подойти ближе и вдохнуть глубже, до одури, до головокружения. От неё несло страхом, таким густым, что его можно было попробовать на вкус, – страхом загнанной жертвы. Несло болью – застарелой и свежей, физической и душевной. Несло отчаянным, упрямым желанием жить, которое пробивалось даже сквозь пелену истощения.

Но под всем этим, под страхом и отчаянием, пробивался другой, ненавистный мне до скрежета клыков дух – самодовольный, холёный аромат клана северных. Запах выбеленной шерсти, фальшивой чистоты крови и заоблачного высокомерия. Этот запах резанул по памяти, вскрывая старые, гниющие раны, которые я тщетно пытался похоронить под годами одиночества.

И память, жестокая сука, услужливо подсунула картину. Незваную, мучительную, выжженную в мозгу калёным железом.

Мой дом. Дом рода восточных. Запах дыма и чужой, вражеской крови, смешанный с запахом печёных яблок, которые Зарана так любила класть у очага. И она сама… её тело на полу, среди разбросанных детских игрушек, которые она мастерила для нашего первенца… Её глаза, когда-то сиявшие, как васильки после дождя, теперь пустые, стеклянные… и разорванное платье на животе, там, где билось сердце нашего нерождённого сына. На наш дом напали, вырезали женщин, пока мужчины были на обходе территории по приказу альфы. Я вернулся и обезумел. Мой мир раскололся на тысячу окровавленных осколков.