София Устинова – Его дикая: Попаданка с когтями (страница 11)

Это был мой последний шанс. Мой последний, отчаянный, безумный аргумент.

Собрав остатки сил и всю свою врождённую наглость, я посмотрела ему прямо в глаза. Губы не слушались, замёрзли и онемели, но я заставила их сложиться в слова. Я попыталась улыбнуться, но получилась, скорее всего, жалкая, страдальческая гримаса.

– Э-э-э… Привет, – просипела я, и мой голос прозвучал чужим, слабым и совершенно неуместным в этой оглушающей тишине. – А у вас тут… сквозит. Не найдётся чего-нибудь… прикрыться?

Он не ответил. Просто смотрел, как по моему лицу, смешиваясь с грязью, потекли первые холодные струи дождя. Небо над нами раскололось от оглушительного, трескучего раската грома, и безжалостный, ледяной ливень обрушился на лес, мгновенно превращая мою последнюю надежду в отчаянную мольбу о спасении. И единственным, кто мог меня спасти, был этот голый, шрамированный дикарь, который ещё минуту назад собирался сделать из меня коврик для своей пещеры.

ГЛАВА 9

ПРАВИЛА МОЕГО ЛОГОВА

ЛЮТОБОР

Ливень обрушился на лес так, словно небеса раскололись надвое и вся их бездонная ярость хлынула на землю. Стена воды, холодная и безжалостная, в мгновение ока превратила поляну перед моей пещерой в грязное месиво. Гром грохотал прямо над головой, сотрясая скалы до самого основания, и в сполохах молний её тело казалось высеченным из фосфоресцирующего льда – хрупкое, белое, отчаянно уязвимое.

Она лежала там, в грязи, скорчившись, пытаясь прикрыть наготу руками, и дрожала так, что, казалось, её кости вот-вот рассыплются от этой бешеной, неукротимой дрожи. Голая. Женщина. Не просто самка в звериной шкуре, а женщина. И этот факт, простой и неоспоримый, ударил меня под дых сильнее, чем любой вражеский кулак. Мой мозг, привыкший к простоте дикого мира – есть враг, есть добыча, есть территория, – дал сбой. Он отказывался обрабатывать эту картину.

Мой взгляд прошёлся по ней против воли – от спутанных мокрых волос, прилипших ко лбу, по тонкой шее, острым ключицам, небольшой, но упрямо торчащей груди, к впалому животу и длинным, хоть и тощим, ногам. И тут же, к моему собственному омерзению, я почувствовал, как моё тело, моё мужское тело, которое я почти забыл, как ощущать, отреагировало. Отреагировало на неё. На эту жалкую, полумёртвую девчонку. Кровь отхлынула от головы и прилила к паху тугим, горячим, неуместным узлом. Вот уж привалило счастье, нечего сказать. Зверь внутри взревел одобрительно, а я мысленно сплюнул. Проклятье. Даже в этом с бабами одни неудобства.

Зло дёрнув плечом, я развернулся и, не глядя на неё, нырнул под каменный свод своего логова. Нужно было что-то на себя нацепить. Срочно. Спрятать это унизительное доказательство того, что я всё ещё человек, а не только зверь. В темноте пещеры, наощупь, я нашарил старые, жёсткие, как кора, кожаные портки, валявшиеся в углу. Я не носил их уже… сколько? Год? Два? С тех пор как ушёл, я предпочитал шкуру зверя. В ней не было стыда. В ней не было слабости. В ней не было нужды прятаться от кого-то. Одежда была пережитком той жизни, которую у меня отняли. И вот теперь из-за этой сумасшедшей кошки мне снова пришлось втискиваться в эту неудобную, сковывающую движения человеческую оболочку. Чертыхаясь про себя, я с усилием натянул штаны, затянул ремень, надеясь, что за это время она одумается, испугается и уползёт куда-нибудь сдыхать подальше от моей территории. Лишь бы ушла.

Но она не ушла. Стало только хуже.

Я ощутил это всем своим существом. Едва заметное изменение в воздухе, нарушение невидимых границ моего мира. Она посмела ступить на мою территорию. Не просто валяться перед входом, а переползти порог. Я замер, прислушиваясь. Снаружи ревела гроза, но я отчётливо слышал её – тихое, прерывистое дыхание, слабое шуршание по камню. Она была внутри. У самого входа.

Ярость, холодная и острая, как осколок льда, пронзила меня. Наглость этой блохастой твари не знала границ. Я резко обернулся, готовый схватить её за шкирку и вышвырнуть обратно в бурю, плевать, что она сдохнет. И застыл.

Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене у самого входа, там, куда ещё долетали косые струи дождя. Обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, она всё так же билась в неукротимой дрожи. Голова была опущена, мокрые волосы скрывали лицо, но я видел, как подрагивают её плечи. Свет от молнии, полыхнувшей снаружи, на долю секунды вырвал из темноты её тело, и я впервые отчётливо увидел то, что раньше скрывала шерсть. Раны.

Её спина и бока были исполосованы глубокими, рваными царапинами, некоторые уже затянулись, а другие, свежие, воспалились и сочились кровью, смешиваясь с дождевой водой. На бедре, куда угодил мой камень, зияла уродливая, тёмная рана. Она была худая. Страшно худая. Кожа обтягивала рёбра так, что их можно было пересчитать. Она была похожа на затравленного, избитого котёнка, который из последних сил заполз в единственное сухое место, чтобы умереть в тепле.

Жалость. Мерзкое, липкое, ослабляющее чувство, от которого я так долго избавлялся, шевельнулось где-то в глубине груди. Я тут же задавил его, придушил, втоптал в грязь. Жалость убивает. Моя жалость уже однажды привела к смерти тех, кого я любил. Больше этого не повторится.

Но Зверь внутри продолжал бунтоваться. Он не видел жалости, он видел другое. САМКА. РАНЕНА. В МОЁМ ЛОГОВЕ. ЗАЩИТИТЬ. СОГРЕТЬ. Он рычал, скребся когтями по моим рёбрам, требуя действия. И этот внутренний рёв был почти таким же оглушительным, как грохот грома снаружи.

Я скрипнул зубами так, что затрещали челюсти. Проклятье на мою голову. Проклятая кошка. Проклятый зверь. Проклятый я.

Резким, злым движением я сорвал с лежанки самую старую, самую жёсткую медвежью шкуру, которую держал, чтобы подкладывать под дрова. Она была тяжёлой и грубой, но сухой. Не говоря ни слова, я шагнул к девчонке и, не заботясь о мягкости, швырнул шкуру прямо в неё.

– НЕ свети тут своим непотребством, всё равно не клюну, – бросил я через плечо, и голос прозвучал глухо и враждебно. – Не в моём вкусе. Больно дохлая и болезненная.

Я услышал за спиной шуршание, её судорожные попытки закутаться в жёсткий мех. Я же, стиснув зубы до скрипа, принялся разжигать огонь. Руки двигались на автомате: кремень, трут, сухие ветки. Через минуту в каменном очаге заплясали первые языки пламени, отбрасывая на стены пещеры дёрганые, уродливые тени. Тепло начало медленно, неохотно расползаться по нашему импровизированному убежищу.

Я сел на другой стороне очага, спиной к ней, подперев голову кулаками и уставившись в огонь. Я слышал каждый её вздох, каждый стук её зубов, который постепенно становился реже. Она согревалась. Она выживет. И это была моя самая большая ошибка за последние несколько лет.

– Спасибо, – донёсся до меня её тихий, всё ещё дрожащий голос.

Я промолчал. Я не заслуживал благодарности. Я заслуживал проклятий за свою минутную слабость.

– У тебя тут… уютненько, – снова подала она голос, и в нём уже прорезались наглые, неуместные нотки. – Почти как в однушке на окраине. Только с вай-фаем, видимо, проблемы.

Я медленно повернул голову. Она сидела, закутавшись в медвежью шкуру до самого подбородка, так что торчала только копна её спутанных, тёмно-карамельных волос и огромные, серьёзные глаза, в которых, несмотря ни на что, плясали насмешливые искорки. Она смотрела на меня без страха. С любопытством. И это бесило ещё больше.

– Что такое… вай-фай? – прорычал я, потому что её безумные слова цеплялись за слух, раздражая своей бессмысленностью.

Она усмехнулась. Настоящей, живой усмешкой, от которой уголки её губ дрогнули.

– О, это великая магия. Позволяет разговаривать с людьми на расстоянии и смотреть на движущиеся картинки. Сильная штука. Посильнее твоего умения превращаться в котика-переростка.

Безумная. Окончательно и бесповоротно. Либо она издевается надо мной, что было ещё хуже.

– Кто ты такая? – потребовал я ответа, подавшись вперёд. Огонь осветил моё лицо, и я знал, что сейчас оно не выражает ничего, кроме угрозы. – Из какого ты клана, выродок? Почему тебя не убили, а просто вышвырнули, как мусор?

Она вздрогнула от моих слов, и весёлость в её глазах на миг сменилась тенью той самой боли, которую я видел в её глазах, в облике рыси. Но она тут же взяла себя в руки.

– Оу, а мы уже перешли на «ты»? Как мило, – протянула она, игнорируя мои вопросы. – Меня Ведана зовут. А тебя как, Брутал? Угрюм? Или просто Голый Мужик Со Шрамами? Хотя нет, теперь ты одет. Жаль. А вид был впечатляющий. Очень… первобытный.

Она нагло, не скрываясь, окинула взглядом мои ноги, облачённые в старые кожаные штаны. В её взгляде не было похоти. Было чистое, женское, оценивающее любопытство. И это было последней каплей.

Зверь внутри меня взревел. Не от угрозы. От вызова. От запаха самки, которая не боится, а дразнит. От её запаха, который сейчас, в тепле, стал гуще, насыщеннее. Он смешивался с запахом дыма, её собственной крови и ещё чего-то… чего-то чужого, нездешнего, от чего у меня кружилась голова.

Одним прыжком я пересёк расстояние между нами. Она ахнула, инстинктивно вжимаясь в стену пещеры, но было поздно. Я навис над ней, уперев руки в холодный камень по обе стороны от её головы, запирая её в ловушку из своего тела. Медвежья шкура соскользнула с её плеч, снова обнажая их, и я увидел, как по её тонкой ключице пробежала дрожь. Теперь в её глазах был страх. Настоящий, животный. Но даже он был смешан с упрямством.