София Устинова – Его дикая: Попаданка с когтями (страница 5)

Я сама была в шоке. Я смотрела на свою руку. На пальцы, из которых торчали изогнутые, хищные когти сантиметра по три длиной. Чёрные, блестящие, смертоносные. Часть меня, та, что была аспиранткой Веданой, визжала от ужаса и омерзения. Но другая часть, дикая, звериная, та, что принадлежала этому миру, этому телу, ликовала. Она жаждала крови. Она требовала продолжения.

Вожак, оправившись от первого шока, взревел от ярости. Его жёлтые глаза налились кровью. Он больше не играл. Он хотел убивать. Он прыгнул, целясь мне в горло.

Реакция тела была молниеносной, опережающей любую мысль. Я откатилась в сторону, и его челюсти щёлкнули в паре сантиметров от моего лица. Пока он разворачивался для новой атаки, я уже была на ногах. Адреналин пел в ушах, заглушая боль от ран, ссадин и ушибов. Я больше не была жертвой. Я была… чем-то другим. Хищником, который только что впервые попробовал кровь.

– Ну, давай, псина! Иди сюда, я тебе и вторую щёку подправлю, для симметрии! – выдохнула я, выставляя перед собой обе руки с выпущенными когтями.

Стая замерла, озадаченная таким поворотом. Их лёгкая добыча вдруг показала зубы. Вернее, когти. Вожак, истекая кровью, снова бросился на меня. Я не стала уворачиваться. Я шагнула ему навстречу и, когда он был уже в прыжке, нанесла страшный рубящий удар по его передней лапе.

Раздался отвратительный хруст. Волк с визгом рухнул на землю, подволакивая искалеченную конечность.

Но их было слишком много. Моя внезапная смелость лишь раззадорила их. Двое обошли меня с флангов и бросились одновременно. Я успела полоснуть одного по боку, почувствовав, как когти легко рвут шкуру и мышцы, но второй вцепился зубами мне в бедро.

Боль была такой, что в глазах потемнело. Острая, жгучая, словно в ногу вонзили десяток раскалённых ножей. Я закричала и со всей силы ударила его ногой в бок. Он отлетел, но в ноге осталась глубокая, рваная рана, из которой тут же хлынула кровь. Я пошатнулась, чувствуя, как силы начинают меня покидать. Адреналин больше не мог компенсировать потерю крови и чудовищную усталость.

Они снова начали сжимать кольцо. Медленно, уверенно, зная, что я уже не жилец. Я отступала, волоча раненую ногу, отмахиваясь когтями, но понимала, что это агония. Ещё одна-две атаки, и они меня разорвут.

И тут моя спина упёрлась во что-то холодное и твёрдое. Скала. Я отступала к краю поляны и не заметила, как меня загнали к обрыву. Я бросила быстрый взгляд через плечо.

Подо мной была тьма. Глубокая, непроглядная пропасть, с самого дна которой доносился оглушительный, яростный рёв. Рёв воды. Там, внизу, неслась бурная, бешеная река, разбиваясь о камни.

Выбора не было. Впереди – стая голодных волков. Сзади – ледяная смерть в ревущей тьме.

Вожак, хромая и рыча, сделал шаг вперёд. За ним двинулись остальные.

«Прыгать!» – пронеслась в голове паническая мысль. И тут же за ней другая, до смешного нелепая в этой ситуации. – Чёрт! Я же теперь из семейства кошачьих! А кошки воды боятся! Вот засада…

Но я же не кошка… не совсем. Я – нечто иное. Я – человек в теле оборотня, который сам не понимает, кто он. Аспирантка-мутант. Звучит как название дешёвого комикса.

– Плевать, кто я и что, – прошептала я, глядя в горящие ненавистью жёлтые глаза. – Лучше утонуть, чем быть съеденной. Хотя выбор, честно говоря, так себе. Как между курсовой и диссертацией – оба варианта ведут к страданиям.

Вожак прыгнул.

Я не стала ждать, пока его клыки вцепятся в моё горло. Оттолкнувшись здоровой ногой от края, я сделала шаг назад. Шаг в пустоту.

На долю секунды я зависла в воздухе. Время растянулось, превратившись в густой кисель. Я видела ошарашенную морду волка, застывшего на самом краю обрыва. Видела серое, безразличное небо над головой. Чувствовала, как ледяной ветер обжигает мою кожу. А потом гравитация взяла своё, и я полетела вниз.

Рёв реки нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Скалы проносились мимо с бешеной скоростью. Я летела навстречу своей новой смерти, и последней моей мыслью было: «Ну, Ведана, кажется, на этот раз диссертацию ты точно не защитишь».

Удар о ледяную воду был подобен удару о бетонную стену. Он вышиб из меня остатки воздуха и сознания. Боль. Ледяная, всепроникающая боль, которая, казалось, раздробила каждую косточку в моём теле.

«Если я всё же под укольчиками, то приход вышел отменный. И врагу не пожелаешь, – мелькнула бредовая мысль, пока меня тащило вглубь ледяного потока. – Но зато, как же я буду счастлива вернуться в СЕБЯ!»

А потом меня накрыла тьма. Милосердная, чёрная, бездонная тьма.

ГЛАВА 4

ТЕРРИТОРИЯ ЧУЖОГО ЗВЕРЯ

ВЕДАНА

– Что это за запах? Мощь. Ярость. И… одиночество. Он пропитывает здесь каждый лист. Запах хозяина. И мой внутренний зверь, вместо того чтобы сбежать, поджав хвост, вдруг решает… заявить о себе.

Я не умерла.

Это была первая связная мысль, пробившаяся сквозь мутный, вязкий кисель боли и холода, в котором я барахталась целую вечность. Я не умерла, хотя, по всем законам физики и здравого смысла, должна была. После такого полёта со скалы, после удара о воду, который по ощущениям был равен встрече с несущимся на полной скорости асфальтоукладчиком, я должна была превратиться в мокрое, кровавое пятно на дне этой проклятой реки. Но я была жива. И это, чёрт возьми, было почти так же плохо, как умереть.

Меня вышвырнуло на берег, как ненужный мусор. Я очнулась на полосе серой гальки, снова в теле рыси. Видимо, на грани смерти организм сам решил, что в шкуре шансов выжить побольше, чем в голом, человеческом виде. Спасибо ему, конечно, за заботу. Дрожь колотила всё тело, выбивая зубами оглушительную дробь. Мех, насквозь промокший, свалялся в грязные, вонючие сосульки, и от него не было никакого толку. Он не грел, а лишь удерживал ледяную влагу у самой кожи, превратившись в персональный морозильник.

Какое извращённое чувство юмора у судьбы: раз за разом подсовывать мне всё более и более смертельные испытания. Давать призрачный шанс на спасение и вновь тыкать мордой в очередную порцию «неприятностей».

Сколько прошло времени? День? Два? Я не знала. Время слилось в один бесконечный, размытый кошмар. Агония. Я лежала в зарослях прибрежного кустарника, дрожа в лихорадке, и мир сузился до трёх вещей: пронизывающего до костей холода, ноющей боли в каждой мышце и ранах, и всепоглощающего, сводящего с ума голода.

Голод был самым страшным. Он был не просто ощущением пустоты в желудке. Он был живым, хищным зверем, поселившимся внутри меня, который методично, час за часом, пожирал меня изнутри, точил кости, пил кровь, высасывал последние силы. Он был хуже волков, хуже ледяной воды, хуже предательства. Он был медленной, унизительной пыткой.

Иногда я проваливалась в забытьё, в вязкие, бредовые сны, где перемешивались осколки двух жизней. Вот я сдаю зачёт сварливому профессору Родиону Игнатьевичу, а он скалится на меня волчьей пастью, требуя предъявить библиографию. Вот я бегу по коридорам университета, а за мной гонятся стеллажи с книгами, щёлкая переплётами, как челюстями. А вот я снова маленькая, слабая рысь, и холодные, как лёд, глаза Среброзара смотрят на меня с презрением, а рядом стоит мать Лесаны, и в её взгляде нет ни капли любви, только холодный, змеиный расчёт…

Я приходила в себя от собственного скулежа, выползала к реке и жадно лакала ледяную воду. Она на время притупляла муки голода, но потом они возвращались с новой, удвоенной силой. Я пыталась охотиться. Один раз увидела мышь, шустро шныряющую у корней старого дуба. Я собрала все остатки сил, припала к земле, напрягла мышцы для прыжка… и в этот момент мир качнулся, перед глазами поплыли чёрные пятна, и я просто рухнула на бок, обессиленная. Мышь презрительно пискнула, будто послав меня куда подальше, и скрылась в норе.

Я поняла, что умираю. Медленно, мучительно, по-настояшему. И в этом не было ничего героического или трагичного. Это было просто унизительно. Лежать вот так, в грязи и собственной слабости, и ждать, пока внутренний зверь голода окончательно доест тебя изнутри. Моя хвалёная регенерация, о которой я читала в десятках фэнтези-романов, работала, но как-то… вполсилы. Видимо, для полноценного «ремонта» организма нужно было регулярно перекидываться туда-обратно, а у меня на это не было ни сил, ни малейшего желания снова переживать ту костоломную пытку. Раны медленно затягивались, покрывались коростой, но тело оставалось слабым, как у новорождённого котёнка. На нормальное исцеление требовалась энергия, а энергию давала еда. Замкнутый круг. Адский, мать его, замкнутый круг.

А потом я его почуяла.

Это случилось внезапно. Я лежала, почти провалившись в очередное беспамятство, когда лёгкий ветерок донёс до меня… его. Запах.

Нет, это было не просто «запах». Это было нечто большее. Это была сама суть этого леса, концентрированная, мощная, первобытная. Он ударил в ноздри, как разряд тока, заставив меня вздрогнуть и поднять голову. Это было не обоняние, это было знание. Мгновенное, инстинктивное понимание, что я пересекла невидимую черту. Он был везде. Пропитывал каждый лист, каждый камень, каждую каплю росы на мху. Он был тяжёлым, как воздух перед бурей, и острым, как лезвие ножа. В нём смешалось всё: запах после грозы, влажной земли, горькой коры старых деревьев, раскалённого в битве железа и… крови. Не свежей, а застарелой, въевшейся в саму память этого места.