София Устинова – Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 2 (страница 3)

Смолка, вылетевший за мной, уселся мне на плечо и с явным одобрением выпустил в сторону трясущегося строения струйку дыма.

– Не… не смей, – прошептала Василиса за моей спиной. В её голосе дрожали слёзы.

– Ещё как смею, – мой голос был спокоен и холоден, как лёд в глубине этой горы. – Твоё упрямство забавляло меня первые пять минут, ведьма. Теперь оно меня утомляет. Ты будешь есть. Ты будешь тренироваться. Ты будешь делать то, что я скажу. Или твой ходячий курятник научится летать. Очень быстро. И очень недолго. Выбирай.

Я ждал. Секунды тянулись, как расплавленный свинец. Я слышал её сдавленные всхлипы. Слышал, как отчаянно заскрипела и зашаталась её изба, словно умоляя хозяйку одуматься. В воздухе пахло озоном от моей магии и её страхом.

Наконец, я услышал тихий, сдавленный, полный ненависти голос:

– Хорошо.

Я медленно опустил руку. Огненный шар погас, оставив после себя лишь запах серы.

– Что «хорошо»? – уточнил я, всё ещё стоя к ней спиной. Мне нужно было услышать это. Услышать её полную и безоговорочную капитуляцию.

– Я… буду есть, – выдохнула она. Каждое слово было пропитано ядом и унижением.

Я обернулся. Она стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня. В её глазах не было слёз. Там горела чистая, незамутнённая ненависть. Она подчинилась. Но не сломалась.

Через нашу связь я почувствовал волну её покорности. Не смирения, нет. Именно вынужденной, вырванной шантажом покорности. И это чувство, тёмное, липкое удовлетворение, было почти пьянящим. Голос древнего хищника внутри меня, который так долго молчал, одобрительно заурчал. Наконец-то. Порядок. Контроль.

– Вот и славно, – бросил я, проходя мимо неё обратно в пещеру. – Нож найдёшь среди моих инструментов. Тронешь что-то другое – разговор будет короче. Огонь добудь сама. Ты же ведьма.

Я вернулся в свою лабораторию, оставив её одну с мёртвым оленем и разбитой гордостью. Уселся за стол. Прикрыл глаза.

Тишина.

Наконец-то.

В моей голове больше не было ехидных комментариев и списков недостатков. Там стоял глухой, монотонный гул её ненависти, но он был упорядоченным, сфокусированным. Он не мешал.

Я снова потянулся сознанием к магической карте мира. Нить концентрации выстроилась мгновенно – прочная, натянутая. Я снова мог работать.

Я победил. Я заставил её замолчать.

Но когда моя мысль уже скользила по силовым линиям где-то на краю мира, в глубине сознания шевельнулось неприятное, холодное чувство. Я запер её в пещере, но она уже поселилась у меня в голове, пустила там корни. И шантажом эту проблему было не решить. Эта связь оказалась куда глубже и опаснее, чем я мог себе представить. Она была не просто цепью, которая делала меня уязвимым. Она была обоюдоострым клинком, и пока я только учился держать его, не отрубив себе руку. И глядя на тёмное пятно на карте, которое было Кощеем, я впервые за тысячу лет задумался не только о мести. Я задумался о том, кто в этой проклятой связи был настоящим пленником.

ГЛАВА 3

ИЛЬЯ

Сознание возвращалось нехотя, рваными, мутными клочьями, словно продираясь сквозь густой, липкий кисель, которым меня пичкали последнюю вечность. Первым был звук – глухой, монотонный, навязчивый стук собственного сердца в ушах, отбивающего панический ритм. Потом пришёл запах – больничный, стерильный до тошноты, с отчётливой, въедливой ноткой горьких трав, от которых першило в горле. И, наконец, боль. Не острая, режущая, а тупая, ноющая, она гнездилась где-то глубоко за глазницами, пульсировала в висках свинцовыми молоточками, растекалась по всему телу свинцовой, унизительной усталостью.

Я с огромным усилием разлепил веки, и мир обрушился на меня ослепительной белизной. Белый потолок. Слишком белый. Он давил, наваливался, грозя похоронить под своей безжизненной, идеально гладкой поверхностью. Я лежал в лазарете Лесной Академии. Во рту стоял отвратительный, кисло-сладкий привкус вчерашнего предательства, смешанный с горечью полыни.

Воспоминания, до этого прятавшиеся в тумане, нахлынули мутной, грязной волной, сбивая с ног. Василиса. Её огромные, как лесные озёра, глаза, полные сначала недоумения, а потом – острой, режущей боли, когда я грубо схватил её. Ощущение её хрупкой, тёплой руки в моей ладони, когда я, словно цепной пёс, тащил её к алтарю. Мерзкое, приторное послевкусие зелья, что затуманивало волю, превращая меня в послушную, безмозглую куклу, дёргающуюся на ниточках чужой воли. Я помнил всё. Каждый постыдный миг. И от этого хотелось взвыть, раздирая глотку, удариться головой о каменную стену, лишь бы стереть, выжечь эти картины из памяти.

Что я наделал?

Этот вопрос бился в черепной коробке обезумевшей птицей, ломая крылья о кости. Я, Илья Мудрый, гордость рода, лучший студент, тот, кто с детства клялся оберегать её, непутёвую, взбалмошную, но такую родную Ваську… я стал марионеткой. Игрушкой в руках Марьи. Чёрт, да если бы только в её! В чьих-то ещё, более умелых, более жестоких и невидимых.

Скрипнув зубами до боли в челюсти, я рывком сел на кровати, отшвырнув тонкое, пахнущее лавандой одеяло. Голова тут же отозвалась протестующим, низким гулом, перед глазами поплыли тёмные, маслянистые пятна. Плевать. Нужно было найти её. Марью. Получить ответы. Заглянуть в её красивые, идеально прорисованные, но до омерзения лживые глаза и понять, как она могла? Зачем?

На негнущихся, ватных ногах я выбрался из палаты. В длинном, гулком коридоре было пусто и тихо – шли занятия. Каждый шаг отдавался в гудящей голове ударом колокола. Я шёл, ведомый одним-единственным, сжигающим изнутри желанием – найти её и вытрясти из неё всю правду до последнего грязного слова. Я не знал, что стало с Василисой после… после того, как её забрал этот возрождённый монстр, Аспид. Жива ли она? В безопасности ли? Это зияющее, чёрное незнание давило на грудь раскалённой могильной плитой, мешая дышать.

Её покои, самые роскошные в крыле для девиц из знатных родов, находились в конце коридора. Дверь, обитая дорогим тёмно-вишнёвым бархатом с блестящими медными заклёпками, оказалась приоткрыта. Я замер, как вкопанный, услышав голоса. Один, высокий, капризный, чуть гнусавый, полный обиженного, детского недовольства, принадлежал Марье. Второй… второй я никогда не слышал прежде, но от одного его звучания по коже пробежал ледяной, колючий холодок. Он был низким, шипящим, похожим на шёпот змеи над ухом жертвы, и от него веяло древней, нечеловеческой, равнодушной силой.

Движимый дурным, липким предчувствием, я прижался к прохладной стене, затаив дыхание у узкой щели приоткрытой двери, превратившись в слух.

– …и это всё?! – ныла Марья, и я почти физически видел, как она надула свои идеальные, глянцевые губки. – Какая-то жалкая шкатулка с побрякушками и туманные обещания? Я привела вам девчонку, как мы и договаривались! Я неделями опаивала Илью этой вашей дрянью, превратив его в безвольного, слюнявого идиота, который смотрел на меня, как на божество! А он… он теперь даже не смотрит в мою сторону! Он словно проснулся! Это бракованный товар! Я требую полной и безоговорочной компенсации!

Сердце пропустило удар, а потом зашлось в бешеном, рваном, оглушительном ритме. Так вот оно что. Неделями… Безвольный идиот…

– Тише, дитя, – прошипел второй, змеиный голос, и в нём прозвучала откровенная, ленивая, издевательская насмешка. – Ты получила ровно то, что было оговорено. Верность твоего разорившегося рода была щедро оплачена. А Илья Мудрый был лишь авансом. Красивой безделушкой, чтобы ты не скучала в ожидании главного. Моему Господину было совершенно плевать на тебя, на него, на всех этих никчёмных преподавателей в их пыльных мантиях. Но ситуация, видишь ли, кардинально изменилась.

Я осторожно, боясь скрипнуть половицей, заглянул в щель. Марья стояла посреди своей безупречной комнаты, скрестив руки на груди и сверкая глазами. Перед ней, грациозно развалившись в её любимом кресле с высокой спинкой, сидела женщина неземной, гипнотической, холодной красоты. Длинные, чёрные как смоль волосы, казалось, жили своей собственной жизнью, медленно, едва заметно шевелясь на её плечах. Кожа её имела бледный, почти перламутровый оттенок с едва различимым чешуйчатым узором, который переливался в лучах света. А глаза… тёмные, бездонные, со змеиными вертикальными зрачками, смотрели на Марью с откровенным презрением. Ехидна. Я понял это с первобытным, животным ужасом, который сковал все мышцы. Верная, фанатичная слуга Кощея Бессмертного.

– Что изменилось? – капризно топнула ножкой Марья, явно не осознавая, с кем имеет дело.

Ехидна лениво, почти не разжимая губ, улыбнулась, и от этой улыбки у меня заледенела кровь в жилах.

– Пробудился тот, кто должен был спать вечно. Аспид. И эта твоя деревенская замарашка, – она произнесла это с таким омерзением, словно говорила о таракане, что мне захотелось ворваться в комнату и вцепиться ей в глотку, – оказалась его Истинной. Его слабостью. Его ахиллесовой пятой. И теперь она, а не твой смазливый мальчик, – главная цель. Она – ключ к его окончательному и бесповоротному уничтожению.

– И что с того? – фыркнула Марья, в чьём маленьком мирке не было ничего важнее её собственных желаний. – Пусть убьёт её, мне-то что? Главное, чтобы Илья снова стал моим!