София Устинова – Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1 (страница 5)

Моя Избушка, видимо, решив, что лучшего места для демонстрации своего полного и безоговорочного доминирования на территории академии не найти, подошла к скамейке, задумчиво её обнюхала своим крыльцом, а затем… величественно задрала одну из своих куриных лап и с оглушительным скрежетом почесала ею прямо по рунической вязи. Это было похоже на то, как пёс метит свою территорию. Нагло, публично и с вызовом.

Я замерла. Воздух застыл. Даже ветер боялся шелохнуться. Это был не просто вандализм. Это было объявление войны. Личное оскорбление, нанесённое самому невозмутимому, но и самому злопамятному существу в академии после Яги.

– Бежим! – только и смогла выдохнуть я, срываясь с места так, что пятки засверкали.

Избушка, довольная произведённым эффектом, с грохотом ринулась за мной. Мы пронеслись мимо ошарашенных студентов, мимо фонтана, который от вибрации наших шагов начал плеваться водой во все стороны, и, наконец, вылетели на задворки академии, к той самой заросшей полянке за студенческими общежитиями, где никто никогда не бывал, потому что тут, по слухам, раз в году цвела сонная крапива.

– Сто-о-ой! – выдохнула я, упираясь в ствол старой сосны и пытаясь восстановить дыхание. – Привал. Всё. Финиш.

Избушка послушно остановилась, с любопытством оглядывая новое место дислокации. Здесь было тихо и безлюдно. Идеальное место, чтобы спрятать… ну, вот это вот всё.

Я обошла своё творение кругом, впервые разглядывая его не в панике экзамена, а с каким-то странным, болезненным любопытством. Да, кривая. Да, косая, словно её строил пьяный домовой. Но было в ней что-то… настоящее. Живое. Упрямое. В подслеповатом оконце отражалось небо, а мох на крыше, который я поила росой во время ритуала, вдруг зашевелился и выпустил крошечные синие цветочки.

Дверь приглашающе скрипнула. Я глубоко вздохнула, прощаясь с остатками здравого смысла, и шагнула внутрь.

И ахнула.

Если снаружи это был сарай, то внутри… Внутри это был дом. Мой дом. Пространство оказалось гораздо больше, чем можно было предположить, подчиняясь законам ведьминской, а не человеческой логики. Небольшая, но невероятно уютная комната с низким потолком, словно обнимающим тебя. В углу потрескивала маленькая печка, сложенная из того самого Камня-Перекатиполя, который теперь, кажется, нашёл своё призвание и довольно пыхтел жаром. Воздух пах свежим деревом, сушёными травами и чем-то неуловимо знакомым… бабушкиным домом из далёкого детства.

Но самое главное – свет. Мягкий, золотистый, тёплый свет лился откуда-то изнутри стен, заставляя плясать пылинки в воздухе. Я провела рукой по бревенчатой стене и наткнулась на гладкую, тёплую поверхность. Камни. Те самые камни-светляки, подаренные Ильёй. Я вмуровала их в самый центр ритуала, в самое сердце дома, и теперь они светились изнутри, наполняя всё пространство этим живым, умиротворяющим сиянием. Они были не просто украшением. Они были душой этого места. Моей и… его.

Я опустилась на широкую лавку у окна и только сейчас почувствовала, как дрожат руки. Адреналин отступил, оставив после себя гулкую пустоту и ворох мыслей. Я сдала экзамен. Явила миру ходячую избу, опозорила Марью, заработала врага в лице Лешего и, кажется, позабавила саму Ягу. Полный комплект достижений для ведьмы-неудачницы.

Но взгляд снова и снова возвращался к тёплому свету камней. Илья. Его подарок, его молчаливая поддержка творили сейчас это чудо, это тепло. А он сам стоял там, на поляне, и смотрел на меня с такой болью, словно его разрывали на части. Почему? Почему не подошёл? Почему позволил Марье устроить эту гадость с ингредиентами? Что заставляло его, сильного, популярного, лучшего студента курса, вести себя как жалкий трус? Я прижалась щекой к тёплой стене, к тому месту, где под деревом чувствовался один из камней. И на мгновение, всего на одно безумное мгновение, мне показалось, что я чувствую тепло его кожи. И от этой иллюзии стало ещё больнее. Зачем дарить тепло, если потом собираешься стоять в стороне и смотреть, как тебя замораживают?

В дверь робко постучали. Я вздрогнула. Кто мог меня здесь найти?

Дверь со скрипом приоткрылась, и в щель просунулась голова… почтовой совы. Птица была взъерошена, одно перо на хвосте стояло дыбом, а в круглых, как блюдца, глазах читался вселенский укор. Она, очевидно, долго искала адресата по всей территории академии. Сова неодобрительно покосилась на меня, затем на уютно потрескивающую печку, потом снова на меня, бросила на пол туго свёрнутый пергамент, перевязанный казённой лентой, обиженно ухнула, что явно означало: «Сдачу оставьте себе, нервные клетки дороже!», и улетела, не дожидаясь положенной монетки за доставку. Видимо, решила, что с такой сумасшедшей клиентки и взятки гладки.

Я подняла свиток. Печать Лесной Академии. Дрожащими пальцами я сломала её.

«Студентке Василисе, – гласил безупречный каллиграфический почерк секретаря директрисы, – в связи с успешной сдачей экзамена по дисциплине „Основы магического домостроения“ (оценка: „зачтено, с особым примечанием деканата“) предписывается в трёхдневный срок явиться на следующий этап аттестации – „Приручение и связь с фамильяром“. Список допущенных к приручению существ прилагается. Неявка или провал экзамена карается немедленным отчислением. Директриса Я. Станиславовна».

Я опустила пергамент.

Фамильяр!

Конечно. Как же я могла забыть. Задания к итоговой аттестации меняются год от года, и никто никогда не знал, какое именно свалится на голову. Кому-то доставалось зельеварение на скорость, кому-то – полёты на мётлах с препятствиями. А на мою несчастную голову свалился «фамильяр»!

Я обвела взглядом уютную, сияющую комнату, потом посмотрела на дверь, за которой меня ждал неприветливый мир и минимум два разгневанных декана. Избушка за стеной издала тихий, довольный скрип, который прозвучал в моей голове как умиротворённое урчание сытого кота. Она нашла свой дом. А я, кажется, нашла свою самую большую проблему.

И почему-то была абсолютно уверена, что в официальном списке допущенных к приручению существ, который прилагался к этому письму, гигантских избушек на курьих ножках со скверным характером и манией вандализма точно не будет.

А это значит, что мои настоящие проблемы только начинались.

ГЛАВА 4

ВАСИЛИСА

– Фрол, я тебя умоляю, не чавкай так! – проворчала я, безуспешно силясь сосредоточиться на казённом, до тошноты скучном списке рекомендованных фамильяров. – Ты же упырёнок из аристократической семьи, а не оголодавший тролль с большой дороги. Всех соседей распугаешь. Хотя… – я задумчиво оглядела пустынную, залитую призрачным лунным светом поляну за единственным, кривоватым окном. – Каких к лешему соседей? От нас даже белки шарахаются с тех пор, как Изба на днях чихнула и сбила с векового дуба их стратегический зимний запас желудей.

Из-под раскалённой печки, сложенной из Камня-Перекатиполя, который, кажется, наконец обрёл своё дзен и теперь довольно пыхтел жаром, донеслось обиженное, прерывистое сопение. Застенчивый упырёнок Фрол, которого я три недели назад буквально отбила у его же собственных родителей (те с непреклонностью древнего рода пытались заставить бедолагу пить кровь, а у него, видите ли, была этическая непереносимость и острая аллергия на гемоглобин), виновато прикрыл ладошкой свой маленький рот. Его огромные, печальные фиалковые глаза, способные растопить сердце даже ледяного голема, немедленно наполнились слезами. Он был похож на бледного, тощего мышонка в потёртом бархатном жилете, доставшемся ему от прадедушки-графа, и питался исключительно концентрированным свекольным соком, что придавало его губам перманентно-кровавый, но совершенно безобидный оттенок.

– Ладно-ладно, не реви, – смилостивилась я, чувствуя, как моё сердце предательски сжимается от вины. – Ешь свой борщ в таблетках. Только не кроши, а то у меня потом муравьи-мутанты заводятся, которые строят зиккураты из хлебных крошек и поклоняются богу просыпанного сахара.

В ответ на мои слова в дальнем углу комнаты что-то раздражённо вспыхнуло пронзительно-синим светом. Это подал голос Хмурь – болотный огонёк с характером старого, разочаровавшегося в жизни философа и повадками капризной примадонны. Я подобрала его на топях, где он ворчливо догорал, обидевшись на весь мир за то, что его приняли за банальное болотное свечение и не оценили всю глубину его меланхоличной натуры. С тех пор он жил у меня в треснувшем глиняном горшке и общался исключительно сменой цвета и температуры. Синяя вспышка означала крайнюю степень презрения к моим педагогическим методам и, вероятно, к муравьиной архитектуре в частности.

– А ты вообще помолчи, – огрызнулась я на горшок, который тут же обиженно потеплел, сменив цвет на ядовито-жёлтый, что по нашей внутренней шкале означало «пассивную агрессию». – Вечно всем недоволен. То ему сквозняк, то Фрол чавкает, то лишайник не того оттенка зелёного. Кстати, о птичках…

Мой взгляд упал на третьего моего нелегала – плоский, бархатистый кусок редчайшего мха-предсказателя, который я с любовью прилепила на бревенчатую стену у входа. Сейчас он был уныло-серого цвета, что предвещало пасмурную погоду, общее падение боевого духа и возможные проблемы с пищеварением. Моими, в частности. Этот лишайник я буквально вырвала из рук студента-гербариста, который собирался его засушить для коллекции, не подозревая, что это живое существо способно предсказывать не только дождь, но и внезапные визиты коменданта, что делало его бесценным членом нашей маленькой коммуны изгоев.