София Устинова – Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1 (страница 4)

Он перевёл взгляд на всё ещё сидящую в грязи Марью и неодобрительно качнул своей огромной головой.

– Агрессия по отношению к другим экзаменующимся, конечно, не приветствуется. Но, с другой стороны, это доказывает наличие сильной эмпатической связи с создателем. Василиса, подойдите к столу комиссии.

Я, пошатываясь от пережитого шока, подошла к столу, чувствуя на себе сотни любопытных, испуганных и насмешливых взглядов. Моя Избушка, недолго думая, проковыляла следом, встала за моей спиной, как гигантский, скрипучий телохранитель, и в упор уставилась на преподавателей своим единственным глазом-окном. Один из профессоров, маленький и пугливый специалист по травологии, нервно сглотнул и отодвинул свой стул подальше.

Яга долго и внимательно смотрела на меня, потом на моё творение, и в уголках её тонких губ заиграла едва заметная, хитрая, почти лисья улыбка.

– Что ж, Василиса… Задание было – создать магическую избу, отражающую суть своего хозяина. Судя по… результату, ваша суть – это нечто непредсказуемое, упрямое и с ярко выраженным защитным инстинктом.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу и, скрипнув им, вывела что-то в моей зачётной книжке.

– Что вы собираетесь с ней делать дальше? – её вопрос прозвучал буднично, словно она спрашивала о судьбе комнатного фикуса, а не о двухэтажном ходячем недоразумении, которое только что пыталось совершить покушение на лучшую студентку курса.

– Как что? – растерялась я, не ожидая подвоха. – Ну… оставлю здесь. На поляне. Как и все остальные…

Не успела я договорить, как за моей спиной раздался такой возмущённый, полный оскорблённого достоинства скрип, что у меня заложило уши. Эта какофония звуков – скрип половиц, стон стропил, стук ставни – сложилась в моей голове в одну кристально ясную, паническую мысль: «Как это оставишь?! Ты меня создала! Ты меня позвала! А теперь бросишь?!» Избушка топнула ногой так, что у экзаменационной комиссии подпрыгнули чернильницы, и решительно ткнула меня своей дверью в спину, подталкивая вперёд и недвусмысленно давая понять, что «оставаться здесь» в её планы не входит.

– Кажется, – медленно, с нескрываемым весельем в голосе проговорила Яга, наблюдая за этой сценой, – у неё на этот счёт совершенно другое мнение.

ГЛАВА 3

ВАСИЛИСА

– Эй, полегче! – прошипела я, упираясь ладонями в её шершавую, пахнущую мхом и тысячелетним упрямством стену. – Ты мне сейчас все рёбра пересчитаешь! У нас с тобой, между прочим, не было уговора на совместные прогулки по академическим угодьям. Твоё место здесь. Стой и выгляди прилично. Ну, насколько это вообще возможно в твоём случае.

В ответ Избушка издала протяжный, до глубины брёвен обиженный скрип, от которого у профессора по бестиарию, наблюдавшего за нами с безопасного расстояния, задергался глаз. Эта замысловатая какофония – стон стропил, скрип половиц, хлопанье единственной ставни – отразилась в моей голове кристально ясной, донельзя возмущённой мыслью: «Как это „здесь“?! Ты меня из небытия выдернула, душой своей согрела, а теперь предлагаешь стоять в углу, как какой-то веник?!» Она ещё сильнее ткнула меня резным дверным косяком аккурат между лопаток, и я едва не совершила незапланированный реверанс прямо на стол экзаменационной комиссии, усыпанный пергаментами и пролитой от нервов валерьянкой.

Я обернулась на комиссию с самой виноватой из своих улыбок, которая, вероятно, больше походила на предсмертную гримасу утопающего.

– Она… немного привязчивая, – пролепетала я, пытаясь выглядеть убедительно. – Первые минуты жизни, знаете ли. Импринтинг и всё такое прочее. Я её сейчас уговорю, честное ведьминское.

Снова повернувшись к своей бревенчатой проблеме, я зашипела, уже не стесняясь в выражениях, которые почерпнула от старого лесоруба Прохора, когда тот уронил себе на ногу топор:

– Слушай сюда, архитектурное недоразумение на стероидах! Если ты сейчас же не прекратишь этот цирк с конями, точнее, с курами, и не встанешь на парковочное место, я тебя разберу на дрова для шашлыка, а из твоих костлявых лап сварю самый большой и самый невкусный в мире холодец! Ты меня поняла?

Избушка на мгновение замерла, кажется, обдумывая столь заманчивую перспективу. В моей голове проскрипело задумчивое: «Холодец… это вкусно?». Затем она медленно, с достоинством раненой королевы, опустилась на одну из своих монументальных лап, приседая, и ласково потёрлась об меня крыльцом. От этой внезапной «ласки» меня отбросило на пару шагов в сторону, прямо к ногам директрисы, обутым в элегантные сапожки из змеиной кожи.

Яга даже не шелохнулась. Она смотрела на меня своими всевидящими грозовыми глазами, и в их глубине, за ледяным спокойствием, плясали откровенно весёлые черти.

– Уговаривать это, дитя моё, – её голос был ровным и холодным, как поверхность лесного озера в безветренный день, – всё равно что читать лекцию по этикету разбуженному медведю-шатуну. Бессмысленно и потенциально опасно для здоровья лектора.

Она перевела взгляд на моё творение, которое тут же выпрямилось во весь свой немалый рост и приняло самый невинный вид, на какой только способно кособокое строение с явными проблемами с осанкой.

– Зачёт, – бросила Ядвига Станиславовна, и это слово прозвучало, как приговор. – Решение, безусловно, нестандартное. Связь с объектом – налицо. Умение вложить в творение часть своей души – выше всяких похвал. То, что душа у вас, Василиса, оказалась с замашками капризного гиппогрифа и повадками сварливой свекрови, – это уже ваши личные трудности.

Она с оглушительным стуком поставила печать в мою зачётную книжку, отчего профессор по травологии, сидевший рядом, подпрыгнул и пролил на свою мантию остатки настойки валерианы, которую, видимо, предусмотрительно пил весь экзамен, чтобы дожить до его конца.

– Но, – Яга подняла точёный палец, и её голос обрёл стальные нотки, – если это… сооружение… снесёт мой парник с мандрагорами, я сделаю из него щепки. Обещаю. А из тебя, милочка, – удобрение для тех же мандрагор. Вам всё ясно?

– Кристально, – выдохнула я, почтительно пятясь от стола.

– Вот и чудно, – резюмировала директриса, откидываясь на спинку кресла. – А теперь, будьте так добры, уберите вашего… питомца с экзаменационной поляны. Он отвлекает остальных адептов и пугает профессора по бестиарию. У него, знаете ли, аллергия на куриный пух. Даже на воображаемый.

Я бросила отчаянный взгляд на своё новообретённое проклятие. Изба в ответ ободряюще скрипнула, что в моей голове перевелось как «Ну что, хозяйка, пойдём, развеемся?», и сделала приглашающий жест дверью. Выбора не было. Вздохнув так тяжело, что, казалось, все листья с ближайших деревьев осыплются от вселенской скорби, я махнула рукой.

– Ладно, пошли, ходячая катастрофа. Только тихо, умоляю. На цыпочках.

Просьба про «цыпочки» была верхом наивности. Каждый шаг моей Избушки сотрясал землю, вызывая мини-землетрясения локального масштаба. Она шла за мной, как гигантский, неуклюжий, но донельзя довольный собой бронтозавр, гордо неся свою кривую крышу. Толпа студентов расступалась перед нами, как воды Красного моря перед Моисеем, только с куда большим количеством визгов и панических перешёптываний. Я слышала за спиной смешки, испуганные взвизги и откровенно изумлённые возгласы. Марья, которую подружки уже отчистили от грязи, провожала нас взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что, казалось, воздух за её спиной плавился. А Илья… он снова смотрел. Стоял в стороне, бледный, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и в его голубых, как весеннее небо, глазах плескалась такая мука, словно это он, а не я, вёл сейчас на поводке личный апокалипсис. Словно каждый мой шаг с этим чудовищем отзывался болью в нём самом. Этот взгляд, полный восхищения и ужаса одновременно, обжигал сильнее любого проклятия, заставляя сердце болезненно сжиматься в непонимании.

Наш путь к общежитию превратился в стихийное бедствие с элементами трагикомедии.

Первой жертвой пали драгоценные клумбы с лунными орхидеями у входа в главный корпус. Эти капризные, светящиеся в темноте цветы лично курировала декан факультета флористики, трепетная кикимора болотная по имени Феклиста Модестовна, дама с тонкой душевной организацией и сильным магическим ударом. Избушка, засмотревшись на своё кривоватое отражение в начищенных до блеска окнах, сделала неловкий шаг в сторону. Раздался хруст и жалобный писк умирающих цветов. Я зажмурилась, живо представляя, как декан уже плетёт из ядовитого плюща верёвку для моей шеи.

– Я не с ней! – громко пробормотала я, ускоряя шаг. – Я её впервые вижу! Она просто увязалась!

Избушка обиженно засопела трубой, и в голове прозвучало сварливое: «Сама увязалась! Я вообще-то хозяйку сопровождаю! А эти бледные поганки сами под ноги лезут!». Чтобы догнать меня, она перепрыгнула через живую изгородь из кусачего терновника, оставив в ней прореху размером с ворота для великанов.

Апогей нашего триумфального шествия случился возле любимой скамейки декана факультета Лесоведения, старого Лешего. Скамейка была не простая, а именная, вырезанная из цельного корня тысячелетнего дуба, с инкрустацией из светящихся мхов и рунами, дарующими мудрость и покой всякому на неё присевшему. Леший проводил на ней каждую свободную минуту, беседуя с пробегающими мимо муравьями о политике и смысле жизни. Кот Баюн, кстати, тоже её нежно любил и часто дремал на ней после сытного обеда из сметаны и зачёток двоечников.