София Устинова – Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1 (страница 3)
Марья поперхнулась воздухом, и её фарфоровые щеки залил некрасивый, пятнистый румянец. Кажется, попала в самое больное место – в её отчаянное стремление к безупречности. Она что-то злобно прошипела своим прихвостням, и те тут же, как дрессированные собачки, взялись за дело.
Одна из них, писклявая блондинка по имени Светка, «совершенно случайно» споткнулась рядом с моей рогожкой, картинно взмахнув руками и рассыпав целую банку сушёных болотных пиявок. Пока я, чертыхаясь на чём свет стоит, собирала эту скользкую, извивающуюся мерзость, вторая, вертлявая брюнетка Ларка, подскочила с другой стороны с лицемерным сочувствием на лице.
– Ой, Вась, какой ужас! Давай помогу! У тебя тут такой беспорядок, немудрено, что всё падает!
И её руки запорхали над моими ингредиентами. Я краем глаза заметила какое-то лишнее движение, быстрый, неуловимый жест, когда она якобы поправляла пучок лугового мха. Что-то неуловимо изменилось. Тот самый мох, который я вчера полночи поила собранной вручную росой, чтобы он стал живым и пушистым, вдруг показался… тусклым. Безжизненным. Словно из него высосали всю силу. Мелкая, грязная магическая пакость, которую почти невозможно доказать. Но в суматохе, пытаясь одновременно отогнать Ларку и не наступить на пиявку, я не придала этому должного значения.
Когда я, наконец, отогнала непрошенных помощниц, мой взгляд случайно метнулся через поляну и поймал взгляд Ильи. Он стоял поодаль, рядом с другими студентами, и смотрел прямо на меня. Не отрываясь. Он всё видел. Весь этот дешёвый, унизительный спектакль. И на его лице была не насмешка, не злорадство, как я ожидала, а что-то другое, что-то страшное. Сложная, мучительная смесь вины, бессилия и такой отчаянной, вселенской тоски, что у меня на миг перехватило дыхание. Его губы болезненно скривились, словно он проглотил раскалённый уголь, и он тут же отвёл глаза, спрятавшись за широкой спиной однокурсника. На его запястье, на долю секунды выглянувшем из-под рукава мантии, мне почудился какой-то тёмный, вьющийся узор, похожий на клеймо или живую татуировку, но видение тут же пропало.
И в этот момент моё сердце, только-только согретое его ночным подарком и робкой надеждой, снова покрылось толстой ледяной коркой. Значит, вот как. Подарить дорогие магические камни из жалости, а потом стоять и молча смотреть, как его драгоценная Марья со своей свитой устраивает мне мелкие, грязные пакости. Молчание иногда ранит сильнее самого злого слова. Его молчание было оглушительным. Оно кричало о его выборе. И этот выбор был не в мою пользу.
Ну, спасибо тебе, Илья. Оценила по достоинству.
Внутри меня что-то щёлкнуло, сломалось, а потом взорвалось. Злость на Марью, горькая обида на Илью, упрямство, вбитое с молоком матери, и капелька той самой отчаянной, сумасшедшей магии, от которой плясали носки, – всё это смешалось в один гремучий, бурлящий коктейль.
– Плевать, – прорычала я себе под нос, с силой расставляя на земле камни-светляки, подаренные Ильёй. Их мягкое тепло обожгло пальцы. – Плевать на вас всех. Будет вам изба. Будет вам характер. Получите и распишитесь.
Я закрыла глаза, отрезая себя от внешнего мира. От шепотков за спиной, от самодовольного лица Марьи, от призрака Ильи с его полными муки глазами. Я перестала думать о правилах, о заклинаниях из учебников, о том, «как надо». Я просто… почувствовала.
Я вспомнила скрип старой калитки в доме моей бабушки, который всегда приветствовал меня, как живой. Вспомнила обволакивающее тепло печки, в которой пеклись самые вкусные в мире пироги с капустой. Вспомнила упрямство старого пня на краю нашего огорода, который каждую весну пускал новые зелёные побеги, назло всем, кто считал его мёртвым. Я вложила в ритуал свою жгучую обиду на Илью, свою холодную ярость на Марью, свою тоску по чему-то настоящему, живому, несовершенному. Я влила в него всю свою стихийную, необузданную, неправильную силу, не жалея ни капли, вычерпывая себя до самого дна.
Мои руки двигались сами по себе, сплетая потоки энергии, грубые и мощные, как канаты. Я не шептала заклинания – я рычала их, выплёвывала, выдыхала вместе с воздухом. Земля под моими ладонями загудела, нагреваясь. Я почувствовала, как подаренные Ильёй камни вспыхнули ярким, пульсирующим светом, становясь раскалённым сердцем моего творения. Я схватила Ветку-Говорунью, и та даже не пикнула, покорно становясь частью каркаса. Я швырнула в центр ритуала Камень-Перекатиполе, и он с глухим стуком, словно пушечное ядро, лёг в основание. Мох, даже подменённый, безжизненный, вдруг заискрился, напитанный моей силой до отказа.
Вокруг воцарилась оглушительная тишина. Все студенты и преподаватели, включая саму директрису Ядвигу Станиславовну, замерли, глядя на магический вихрь, который я подняла. Это было не изящное, тонкое плетение, как у Марьи. Это был первобытный, яростный шторм.
И тут земля застонала.
Не просто задрожала – она издала низкий, утробный стон, от которого волосы на затылке встали дыбом, а по спине пробежал ледяной холодок. Поляна под моими ногами вспучилась, словно под ней просыпалось нечто огромное и очень недовольное. Глубокие трещины побежали по земле, и из них пахнуло древней сыростью, жирной глиной и… отчётливым ароматом куриного помёта.
А потом из недр, с треском рваной почвы и скрипом, похожим на стон вековых деревьев, начали подниматься ОНИ. Две гигантские, когтистые, покрытые ороговевшей жёлтой кожей куриные лапы. Они были размером с небольшие деревья, и каждая чешуйка на них была прорисована с пугающей, кошмарной достоверностью. Они неуверенно потоптались на месте, разминая затёкшие за века суставы, а затем с оглушительным стуком утвердились на земле, вздымая облака пыли.
На этих могучих, чешуйчатых ногах, покачиваясь, вознеслось и само строение. Кособокое, кривоглазое, сляпанное из всего, что было под рукой. Стены из замшелых, перекрученных брёвен были перекошены, единственное оконце подслеповато косилось на мир, а из крыши, покрытой моим ожившим, ярко-зелёным мхом, торчал Задумчивый Гриб, который, кажется, наконец-то очнулся от своей нирваны и теперь удивлённо попыхивал сизым дымком.
Это была не просто изба. Это был архитектурный кошмар. Чудовищная, гротескная пародия на дом.
Но она была живой.
Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она дышала. Она скрипела не от ветхости, а как живое существо, разминающее затёкшие суставы. В моей голове этот скрип отозвался невнятным ворчанием, чем-то вроде: «Ну и темень тут у вас под землёй, чуть плесенью не покрылась». Она была уродливой, несуразной, абсолютно, вопиюще неправильной.
И она была моей.
По поляне пронёсся коллективный вздох, состоящий из равных частей ужаса, изумления и сдавленного, истерического смеха. Марья Искусница, чья идеальная избушка теперь казалась рядом с моим монстром кукольным домиком, смотрела на моё творение с отвращением и нескрываемым, злорадным триумфом.
– Ха-ха-ха! – не выдержала она и залилась громким, презрительным смехом. – Что это за чучело огородное? Идиотка, ты сотворила сарай на ножках! Тебя не то что отчислят, тебя в лечебницу для умалишённых отправят!
И в тот самый момент, когда её смех достиг наивысшей, самой оскорбительной точки, моя Избушка медленно, с величественной грацией тяжелоатлета, повернула своё «лицо»-стену в её сторону. Подслеповатое оконце нехорошо сощурилось. Печная труба-гриб угрожающе накренилась. Её недовольный скрип прозвучал в моей голове чётким вопросом: «Хозяйка, эта крашеная кукла тебя обижает?»
А затем, издав звук, похожий на боевой клич птеродактиля и скрип несмазанной телеги, она сделала шаг. Земля содрогнулась. И, нагнув свою бревенчатую «голову», она со всей дури попыталась клюнуть захихикавшую Марью своей качающейся печной трубой.
Марья взвизгнула, как поросенок, и отскочила в последний момент. Но не учла, что за её спиной находится её же идеальная клумба с анютиными глазками. Споткнувшись, она позорно плюхнулась на пятую точку прямо в жирную, влажную землю. Её белоснежная мантия мгновенно превратилась в тряпку цвета… ну, вы поняли.
На поляне воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Все смотрели то на побагровевшую от унижения и ярости Марью, то на мою Избушку, которая, исполнив свой священный долг, выпрямилась, издала удовлетворённый скрип, который я поняла как «Так-то лучше», и потрясла своими гигантскими ногами, стряхивая с них комья земли.
– Она… живая? – пролепетала директриса Ядвига Станиславовна, стараясь одной рукой удержать на носу съехавшее пенсне, а другой – сохранить невозмутимое директорское выражение лица. Её грозовые глаза, однако, горели неподдельным, почти детским интересом.
– Она, скорее, хамка, – проворчала я, уворачиваясь от дружеского тычка качающейся ставни. – Вся в хозяйку.
Избушка в ответ согласно скрипнула и ласково, как котёнок, потёрлась об моё плечо косяком двери. Я чуть не упала от такой нежности.
– Нестандартно, – наконец вынес вердикт Кот Баюн, который всё это время невозмутимо наблюдал за происходящим со своего преподавательского кресла-качалки. Он поправил на шее бабочку и блеснул стёклами пенсне. – Весьма фольклорно. Я бы даже сказал, аутентично. Высвобождение архетипа в чистом виде. Хотя и с некоторыми, кхм, поведенческими проблемами.