София Устинова – Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1 (страница 1)
София Устинова
Аспид на мою голову: Я (не) буду твоей Истинной 1
ГЛАВА 1
ВАСИЛИСА
– Ну, хотя бы не взорвалось, – пробормотала я, с философским смирением глядя на ошалевший хоровод, который устроили мои собственные носки посреди комнаты. – А это уже, знаете ли, прогресс.
Дюжина разномастных, одиноких и, казалось, давно потерянных для общества чулочно-носочных изделий самозабвенно отплясывала разухабистую джигу под скрипучей кроватью. Мой старенький серый носок с протёртой пяткой, который я считала без вести пропавшим ещё с прошлой зимы, теперь лихо выделывал коленца с ярким полосатым гольфом, явно принадлежавшим кому-то более жизнерадостному. Говорят, у каждой порядочной ведьмы в шкафу припрятан скелет. Врут, как сивый кикимор. У меня в шкафу была целая братская могила неудачных магических экспериментов, а под кроватью в данный момент проходил кастинг в балетную труппу для потерянных вещей.
Воздух в моей крохотной, заваленной гербариями и книгами комнатушке в общежитии Лесной Академии был таким густым, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо джема. Пахло так, будто единорог, объевшись радуги, опрометчиво запил её валериановым отваром, а после его слегка стошнило на клумбу с цветущим папоротником – приторно, пряно и с отчётливой, звенящей ноткой приближающегося вселенского провала. На столе, среди россыпи полузасохших мандрагоровых слёз и перьев грифона, обиженно булькал и пузырился чугунный котёл с варевом цвета детской неожиданности, причём явно после тарелки горохового супа. Зелье «Лёгкая симпатия», – гласил заголовок в потрёпанной тетрадке в кожаном переплёте, – должно было благоухать луговыми травами и вызывать у объекта мимолётное, но тёплое расположение духа. Моё же гениальное творение источало аромат концентрированного отчаяния и, как выяснилось опытным путём, обладало побочным эффектом, приводящим в неистовый, экстатический пляс любую непарную шерстяную вещь в радиусе пяти метров.
– Ну почему у всех ведьм любовь-морковь до гроба, а у меня – носки-плясуны до утра? – пробормотала я в пустоту, с невыразимой тоской наблюдая за танцевальным марафоном.
Впрочем, я лукавила. Я прекрасно знала, почему.
Ответ, к слову, маячил в раме распахнутого окна, безжалостно посыпая солью моё и без того израненное в клочья сердце. Там, на изумрудной, идеально подстриженной лужайке перед главным корпусом, залитый предзакатным солнцем, стоял он. Илья Мудрый. Мой друг детства, моя тихая, занозистая боль и самая заветная мечта, завёрнутая в атлетическое телосложение и увенчанная копной волос цвета выбеленного солнцем льна. И смеялся он, красиво запрокинув голову и демонстрируя ямочку на щеке, увы, не мне.
Рядом с ним, изящно изогнувшись, словно лоза ядовитого плюща, готовая в любой момент обвиться и задушить, ворковала Марья Искусница, моя заклятая соперница по всем фронтам – от оценок по травологии до места в сердце этого златовласого, непроходимого идиота. Она что-то прошептала ему на ухо, коснувшись его сильного предплечья кончиками своих идеальных, покрытых нежно-розовым лаком ногтей, и Илья, мой Илья, склонился к ней так близко, что их волосы смешались в золотисто-шоколадное облако, отвечая на её шёпот своей самой обаятельной, самой сокрушительной улыбкой. Той самой, от которой у меня внутри предательски распускались ромашки и начинали порхать бабочки-однодневки, обречённые сгореть в пламени моей неразделённой любви.
Память услужливо подбросила картинку десятилетней давности: тот же Илья, только на голову ниже и с ободранными коленками, протягивает мне, зареванной и перепачканной в грязи, единственную уцелевшую ромашку с оборванными лепестками. «Не реви, Васёк, – басит он, стараясь казаться взрослым. – Я тебе новую поляну выращу, ещё лучше!» Он не вырастил. Он нашёл себе новый, идеальный, ухоженный цветник в лице Марьи.
Вот именно в этот момент, глядя на них, я, поддавшись минутному порыву и вселенской несправедливости, вместо щепотки сушёной вербены, отвечающей за душевную гармонию, швырнула в кипящий котёл целую горсть плясовой травы, которую припасла для поднятия настроения своему комнатному лишайнику-предсказателю. Это был не просто промах. Это был акт отчаяния, маленький бунт против её идеальных локонов и его слепоты. Результат теперь исполнял зажигательный фольклорный танец у меня под ногами. Логично? Вполне. По-моему.
– Капец, – выдохнула я, запуская пятерню в свою рыжую гриву, которая жила по собственным, неведомым науке законам гравитации и логики. – Просто полный и безоговорочный капец. Завтра экзамен по избостроению, самый важный на курсе, а я тут хореографический кружок для чулочно-носочных изделий организовала.
С досады я пнула несчастный котёл, который жалобно звякнул и выпустил очередную порцию ароматического отчаяния. Нужно было срочно сбежать. Сбежать от запаха своего провала, от вида чужого счастья за окном, от самой себя. Я накинула мантию и отправилась в единственное место в Академии, где можно было спрятаться от собственного фиаско, – в библиотеку. Среди миллионов пыльных фолиантов, в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом половиц, моя личная катастрофа всегда казалась чуточку менее вселенской.
Академическая библиотека встретила меня сонной, гулкой тишиной и божественным запахом старой бумаги, пергамента и капельки магии. Я прошмыгнула между гигантскими стеллажами, уставленными трактатами о «Высших сферах бытия» и «Низших сущностях небытия», и забилась в самый дальний, самый пыльный угол, где обычно никто не сидел. Прямо под огромным, во всю стену, витражом, изображавшим какое-то пафосное сражение бородатых колдунов с многоголовой гидрой, которая, судя по её выражению, была не в восторге от происходящего.
Именно здесь, на широком подоконнике, заваленном стопками зачётных книжек прошлых поколений, любил дремать декан нашего факультета Народоведения и Сказочных практик. Кот Баюн. Огромный, вальяжный, с шерстью цвета топлёного молока и умными, чуть насмешливыми янтарными глазами. На его широком кошачьем носу покоилось изящное пенсне в золотой оправе, а на шее, под подбородком, красовалась безупречная бархатная бабочка тёмно-вишнёвого цвета.
Он лениво приоткрыл один глаз, когда я с тяжёлым вздохом плюхнулась на пол рядом с подоконником, обняв колени и спрятав в них лицо.
– О, какое трагическое явление юной девы народу, – пророкотал его бархатный баритон, от которого, по слухам, даже самые злобные мандрагоры засыпали с безмятежной улыбкой на своих узловатых корневищах. – Душевные терзания, юная ведьма? Или вы снова пытались улучшить рецепт, руководствуясь принципом «а что, если?..» Судя по весьма специфическому амбре, исходящему от вашей мантии, вы пытались скрестить купидона с ирландским лепреконом. Весьма амбициозно, хоть и обречено на провал.
– Хуже, Ясновельможный декан, – пробубнила я, не поднимая головы. – Я пыталась сварить «Лёгкую симпатию». А получился… музыкальный руководитель для потерянных носков.
Кот издал глубокий, вибрирующий звук, похожий на сдавленный смешок, который тут же умело замаскировал под солидное покашливание, поправив лапой съехавшее пенсне.
– Классическая ошибка начинающего алхимика, дитя моё. Вы вкладываете в зелье не магию, а отчаяние. А оно, знаете ли, ингредиент крайне нестабильный. Взрывоопасный. Или, как в вашем случае, танцевально-ориентированный. Вы смотрите в окно, видите там нечто, что вам не по нраву, и выплёскиваете эту досаду в котёл. Зельеварение – это наука точная, а не сеанс психотерапии.
Он лениво потянулся, выгнув спину и выпустив длинные, острые когти, которые тут же спрятал обратно, и его янтарные глаза стали неожиданно серьёзными, пронзительными.
– Экзамен на носу, Василиса. Строительство избы – это не просто тест на знание заклинаний формовки и укрепления. Это отражение вашей души. Вашей сути. Какую избу вы явите миру, такова и вы сами. И если вы продолжите строить свою жизнь на фундаменте обид и разочарований, то и дом ваш будет таким же – жалким, скособоченным и готовым развалиться от первого же сквозняка.
– Боюсь, моя изба получится кособокой, кривоногой, с вечно протекающей крышей, и сбежит в лес при первой же грозе, ворча и проклиная свою создательницу, – безрадостно хмыкнула я, всё же подняв на него взгляд.
Кот Баюн посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. Казалось, он видит не просто студентку-недотёпу, а всю мою рыжую, веснушчатую душу со всеми её трещинками, заплатками и неумело заштопанными дырами.
– Запомните, дитя моё, одну простую истину, – его голос снова стал бархатным и обволакивающим, как тёплый плед в дождливый вечер. – Кривой фундамент иногда держит крепче самого прямого и выверенного. Ибо в нём есть не только холодный расчёт, но и характер. Душа. Перестаньте пытаться быть «правильной». Это скучно, предсказуемо и, откровенно говоря, вам совершенно не идёт. А теперь ступайте. И постарайтесь, чтобы ваша комната перестала быть филиалом танцевальной студии. От вибраций у меня пенсне съезжает с переносицы, а это нервирует.
С этими словами он картинно закрыл глаза, снова превратившись в вальяжный, пушистый элемент библиотечного интерьера. А я осталась сидеть на холодном каменном полу, переваривая его слова. «Кривой фундамент…» «Перестаньте пытаться быть правильной…» Что он имел в виду? Что моя хаотичная, стихийная, неправильная магия – это не недостаток, а… особенность? Что моё неумение следовать правилам – это не баг, а фича?