София Рубина – Ячейка (страница 8)

Догадка подтвердилась. Это происходило взаправду. Они попали пальцем в небо при совершенно ничтожных шансах. Они попали.

– Пойдем, зафиксируешь это открытие, ты заслужила. Возможно, мы даже сможем знакомить с ван Эйками туристов! Надо будет обсудить все варианты.

Хелин пробил легкий озноб. Она так долго раздумывала над своей теорией, отвергала ее, потом снова проверяла, начинала верить, выкраивала время после осмотра ярмарки, ждала, добиралась – а теперь оно подтвердилось, и это обескураживало. На фоне этого отступала раздраженность от спешности действий консула и того, как он посмел начинать разговор с художниками без нее. Надо, конечно, будет еще раз поднять вопрос о договоренностях и обещаниях, но в одном он точно прав – есть тема и поважнее.

– Хелин, – прервал ее размышления голос Гарса, – так что ты собиралась сделать? Зачем ты вернулась?

– Да, да, – спохватилась девушка. – Я просто оказалась немного захваченной врасплох. Эта новость… чудесна. Ты прав, пойдем к ним, затем обсудим. Времени не много.

– Все в порядке? – поинтересовался консул.

От Хелин не укрылось, как он бросил взгляд на ее предательски покрасневшие от волнения щеки. «Спокойствие и профессионализм», – напомнила она себе.

– Абсолютно.

Гарс смотрел на нее с недоверием. Будто они пересеклись за покерным столом и он просчитывал ее карты. Вслух он сказал:

– Тогда готовься. Я открываю дверь.

Глава 6

Пес-салюки подчеркнуто их игнорировал. Он попытался увязаться за вышедшим из комнаты хозяином, но закрытая перед носом дверь послужила непреодолимым препятствием. Когда же по возвращении консул окликнул пса, тот удостоил его небрежным взглядом, полным собачьей самодостаточности.

При виде вошедших художники поднялись из-за стола. Хуберту было около пятидесяти, иссушенную шею прикрывала недлинная борода, в которой сквозили бреши, глаза светились набожностью. Худые руки, тонкие пальцы, одежда неброская и очень скромная. Он, скорее, походил на отшельника. Хелин могла представить его неустанно молящимся ночью при тусклом огоньке свечи. А также днем – перед принятием пищи, перед началом работы и рядом других манипуляций.

Ян, или, вернее, Иоанн, отнюдь не отшельничал. Хелин старалась не разглядывать излишне пристально – неприлично. Но в голове навязчиво крутились его предполагаемые портреты и автопортреты, и от этого не удавалось абстрагироваться. В любом случае, ван Эйк был человеком, мимо которого сложно пройти, не обернувшись. То ли от едва уловимой улыбки, то ли от глаз с хитрецой веяло обаянием и харизмой. При этом, в выражении лица не сквозило ни капли заносчивости. Тюрбан со сложной драпировкой обрамлял голову, одежда выглядела опрятной и детально подобранной.

Художник с первых секунд так к себе располагал, что сопротивляться этому было почти невозможно.

Хелин уловила смятение консула. Сама она слегка дрожала.

– Господа, позвольте ощо раз представить мою кузину. Она прибыла поутру днесь. Вместе с супругом, Годартом… ван Аспереном, они проделали путь от Антверпена, дабы наведати мя послежде переезда в новое обитилище.

Девушка поклонилась.

– Присаживайтесь, дорогая кузина, – подбодрил ее Гарс.

– Да, конечно, добрая Хелин, окажите милость разделити беседу нашу и трапезу, – приветствовал Хуберт.

Слуга подошел к столу и выдвинул стул. Путешественница послала ему благодарный взгляд, который, однако, тут же сменился потрясением. Потому что слуга был Беном. Тем самым Беном, который должен сопровождать Годарта. Сейчас сопровождать Годарта, на рыночной площади Гааги, откуда они ушли.

Что это могло значить? Годарт вернулся? Слуга вернулся, а Годарт остался один? Или сопровождающий сменился и сейчас с ее напарником кто-то другой? Возможно, это не Бен, а его брат или какой-то другой родственник, внешне очень похожий?

– Что-то вас труждает5? – раздался позади нее любопытствующий мужской голос, и, обернувшись, она поняла, что голос принадлежит Яну.

Похоже, она застыла с окаменевшим лицом, и, разумеется, все в комнате заметили это. Гарс вопросительно глядел на нее из-под приподнятых бровей, Хуберт лучился снисходительной улыбкой, Ян же чуть подался вперед, и в его глазах мелькнул изучающий просверливающий огонек.

Хелин беспомощно посмотрела на консула. Внутренне подобралась (кто ей сейчас ответит на вопросы?), села на предложенный стул, слегка приподняла уголки губ и потупила глаза. Скромность и немногословие женской части Средневековья играли ей на руку. Прекрасное прикрытие, маскирующее стеснение.

– Покорнейше извините меня. – Хелин решила сразу перевести внимание на другой предмет. Однако средненидерландский не относился к ее сильным сторонам. – Путь был непростым, и я немного утомилась. – Подытожив свое состояние, она посмотрела на консула, передавая ему эстафету. Но тот не успел ею воспользоваться.

– Аки интересно распорядился случай, что ваша очаровательная кузина благожительствует в Антверпене, – обратился Ян к Гарсу, – а вы прибыли из Британии. Что за история стоит за сим?

Хотя он говорил мирно и, вероятней всего, просто поддерживал светский разговор, Хелин почувствовала, будто их поймали с поличным. Гарс, однако, не смутился.

– Мой славный отец, – начал рассказывать он, вытягивая вперед ноги и подхватывая рукой кубок со стола, – мой отец, Тимо ден Берг, упокой Господь его душу, още во времена правления светлейшего Альбрехта Баварского снарядил корабли и, помолясь, отвезтися в Лондон. Он закупал и продавал фламандские ткани – прекраснейшего качества! – и продавал их для себя зело дивно. Там же он получил благословение жениться на моей матушке, завел благообразное хозяйство и осел. Вятшие братья мои и нынеча труждатяся в семейных делех, меньший брат направил стопы на услужение Господу. Я же избрал себе иную нишу, а послежде вернулся сюду и угодил в Ди Хагхе благодаря радению добрых знакомых. – Тут консул позволил себе тонкую улыбку.

Хелин гадала, в каком процентном соотношении перемешалась выдумка в этом рассказе и что-то личное.

– Ткани? – оживился Ян.

– Ох, только не ткани, – в ужасе вздрогнул Хуберт, по опыту, видимо, понявший, куда сейчас пойдет разговор. – Премного испрети6 моего ученика, он сейци заговорит вас до смерти. Этот мальчишка помешан на тканях. Не веди его пясть сам Господь, настолько он способен, я бы настаивал, что родители подобрали ему не то ремесло.

– Вы интересуетесь тканями? – невинно спросил Гарс.

Хуберт обреченно махнул рукой – сами разбирайтесь. Ян, однако, был все так же невозмутим, но в глазах добавилось задору.

– Аки художник, я почиваю душой, оттачивая на холсте замысловатые складки, тягу материи, искусность рельефа или текстуры. – Он покосился на своего мастера и после паузы настойчиво добавил: – Сие есть одно из проявлений красоты, иже творят чьи-то навычные руки. Вещи украшают стан – и подобным же образом они украшают скромную картину. Пусть сие внешне и преходяще, но они попущают взглянуть под личину своего владельца, дабы узреть глубинное. Они проливают свет. Надо лишь уметь зрети.

Хуберт с одышкой заворочался на кресле, словно оно враз стало ему неудобным. Видимо, если он и собирался промолчать, надолго его не хватило.

– Пресвятой Лука! Клянусь своей бородой, нет, вы послушайте его! Елико раз повторял – толку от красивой тарелки, ежели нечего на нее положить! Складки? Текстуры? Что ты оноле зреть собираешься? Господь смиренным примером сына своея усенял нам путь, а тебя, негодного мальчишку, набдел еще достодивными очами и послушной велению дланью – зачем? Дабы выславлять блаженство праведной жизни и осуждать жизнь греховную. Дабы воочию донести слово Божие до неграмотных и дати утешенье тем, иже в дни отчаяния ослаб во вере своей. И что же делаешь ты? Уподобляешься неразумной девице, падкой на украшения!

Воцарилась неловкая пауза, которую нарушали только тихие собачьи поскуливания.

– Какие заказы в вашей мастерской? – уточнил консул, делая попытку мягко разрядить атмосферу. Хуберт по завершении пламенной речи большими глотками осушал бокал, поэтому за него ответил Иоанн, внешне по-прежнему спокойный, как будто гостиная только что не сотрясалась от возмущения его преподавателя.

– У моего превозвышенного учителя, не сробею смолвить, широко знанная мастерская в Маасейке. Много почтенных господ приходят к нам и уречате о работе за приличное вознагражденье. Это и иконы, картины на библейские мотивы, миниатюры, роспись книг и Часословов.

– И фрески бывают, – добавил Хуберт, промокая рот рукавом своей рубахи и возвращаясь к беседе. – Алтари поваповаем7, церковные и домашние. На празднествах помогаем во славу Божию. Мы принимаемся за любое делание. – При своей хрупкой комплекции он умудрился гордо выпятить костлявую грудь и вытянуться вверх, сразу став заметнее ростом. – Наш девиз – труждись, доколе Господь позволяет. И пусть я презренный раб и червь, но, доколе могу, буду держать кисть и взращивать благодатное семя знатия у тех учеников, иже не предаются праздности. Вы бы ведате, как я с ними исстрадался! – Ян, терпение во плоти, молчал, не прерывая учителя. – Да простит мя Отче наш, сие прибавило ми седых прядей. Вот сий негодник – я ему вси отдал – а он? Под кровом вашим срамит своим глаголанием постыдным.