София Островская – Узнай меня, если сможешь (страница 6)
Я взял компас. Запах ладана от бумаги был густым, почти удушающим. Он играл со мной. Водил по кругу. Север. К центру. Что было на севере от этого места? Промзона, грузовые пути, депо… и городской крематорий. Рядом с ним – старое заброшенное кладбище с полуразрушенной часовней.
Часовня. Дерево. Свечи.
Это было слишком пафосно. Слишком театрально. Но это было в его духе. Место, где стирались последние следы. Где плоть превращалась в пепел. Где числа теряли всякий смысл. Я побежал к своей машине, компас сжимая в кармане. Я мчался по ночному городу, нарушая все правила, не видя ничего, кроме темной ленты асфальта в свете фар. Я не думал о подкреплении. Не думал о Соколове. Это был мой путь. Наш.
Кладбище встретило меня гробовой тишиной. Арочные ворота были распахнуты, как пасть. Я вошел внутрь, и холодная сырость окутала меня. Я шел по главной аллее, держась направления на север. Фонарь выхватывал из мрака надгробия, скрюченные деревья, статуи ангелов с отбитыми лицами. Для меня это было идеальное место. Мир, где лица не имели значения. И тогда я услышал. Сначала я подумал, что это ветер. Но нет. Это была музыка. Тихое, монотонное напевание. Мужской голос. Бархатный, спокойный. Тот самый. Я пошел на звук, крадучись, как тень, прижимаясь к стволам деревьев. Музыка вела меня к старой каменной часовне, притулившейся в глубине кладбища. В одном из ее витражей слабо светился огонек. Свечи. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь.
Она сидела на стуле в центле небольшого каменного помещения. Марина. Ее руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем. Но ее глаза… ее глаза были полны не страха, а яростного, немого гнева. Она смотрела вперед, на того, кто стоял к ней спиной ко мне. Он был одет в темное. Его руки, те самые длинные пальцы, которые я видел на записи, были подняты. Он дирижировал невидимым оркестром, тихо напевая тот самый мотив. Ария. Из какой-то оперы. На небольшом алтаре перед ним горели три свечи. И лежали предметы, выстроенные в безупречный ряд: шприц, пустой флакон из-под инсулина, его кожаная тетрадь… и старые карманные часы на цепочке. Я сделал шаг внутрь. Скрип половицы под ногой был подобен выстрелу.
Он замолк. Его руки медленно опустились.
– Входи, мой друг. Мы ждали, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ласковым, как у старого приятеля.
Я вошел, держась на расстоянии.
– Волков. Игра окончена.
Он медленно повернулся. И впервые я увидел его лицо. Не на фотографии, а вживую. Бледное, худое, с высокими скулами и большими, светлыми, почти прозрачными глазами. В них горел холодный, безразличный огонь. Он смотрел на меня, и я знал, что для него я был не человеком, а концепцией. Переменной.
– О, Лев. Ты так наивен. Игра только начинается. Мы на финальном акте. Последнем уравнении, – он улыбнулся. Его улыбка была пугающе нормальной. – Твое число – 117. Но ты так и не понял его значения? Это расстояние. В метрах. От твоей машины до входа в башню. Пространство, которое ты преодолел, чтобы получить мое послание. Красиво, не правда ли?
Он сделал шаг к алтарю и взял шприц.
– А теперь последний шаг. Число Марины. Я его вычислил. Оно идеально. Оно завершит симфонию.
Он повернулся к ней. В его глазах вспыхнул тот самый огонек одержимости. Голос Марины, приглушенный скотчем, прозвучал как рычание.
Я бросился вперед. Не к нему. К алтарю. Я не видел его лица. Я видел только его руку, держащую шприц. И часы. Часы. Циферблат. Стрелки застыли на 9:17.
9:17.
9… 17.
9… 1+7=8.
9 и 8.
9… 8…
Мой мозг, настроенный на детали, сработал быстрее сознания.
– Твои часы, – выдохнул я, останавливаясь в двух шагах от него. – Они показывают 9:17. 9 и 17. Мои цифры. Но они не мои. Они твои.
Он замер, шприц уже почти у цели – у обнаженной шеи Марины.
– Что?– его голос впервые потерял бархатность, в нем прозвучала трещина.
– Ты не просто проецируешь свои даты на других, – говорил я, чувствуя, как кусочки пазла с грохотом встают на место. – Ты пытаешься исправить свои собственные провалы. События, которые ты не контролировал. Эти часы… они сломаны. Они застыли в момент, который для тебя что-то значит. Момент твоего провала. Твоей личной трагедии. И ты убиваешь в 9:17? Нет. Слишком буквально. Это время, когда… тебя не увидели. Не признали. Когда от тебя отвернулись.
Я видел, как напряглись его плечи. Я попал в цель.
– Марина не следующее число. Она – приманка. Чтобы заставить меня прийти сюда. Чтобы я стал свидетелем твоего величайшего триумфа. Исправления твоего собственного прошлого. Но ты не станешь убивать ее. Ты… ты заберешь у нее что-то другое. То, что ассоциируется с этим временем. С этим числом.
Я посмотрел на Марину. На ее глаза. Выразительные глаза. Которые он хотел перестать видеть.
– Ты ослепишь ее, – сказал я, и от собственных слов меня бросило в холод. – В 9:17. Ты заберешь у нее то, что ценишь больше всего в людях – их способность видеть. Потому что в 9:17 кто-то когда-то не увидел тебя.
Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Волкова. Он медленно опустил шприц. Его спина была напряжена до предела.
– …21 мая, 9:17 утра, – тихо, почти шепотом, произнес он. – Мой отец. Он сказал, что уезжает в командировку. Пообещал вернуться к моему дню рождения. Он сел в машину. И… не оглянулся. Ни разу. Он не увидел меня, стоящего в окне. Он просто уехал. И не вернулся. Его нашли через неделю. Со своей секретаршей. Он… не увидел меня.
Его голос дрогнул. В нем впервые появилась человеческая, детская боль.
– Он был первым. Первой ошибкой. Но я не мог его исправить. Но я могу исправить других. Всех, кто не видит. Кто слеп. Как он. Как… – он обернулся ко мне, и в его глазах бушевала буря из ненависти, боли и безумия. – …Как ТЫ! Ты самый слепой из всех! Ты не видишь лиц! Ты не видишь МЕНЯ! Ты должен был понять! Должен был стать мной!
Он с ревом бросился на меня, забыв и про шприц, и про Марину. В его руке блеснул тот самый часовой ключ, острый как шило. Я не успел отпрыгнуть. Мы с грохотом рухнули на каменный пол. Он был сильнее, чем казался. Его пальцы впились мне в горло, а другой рукой он занес ключ, целясь мне в глаз.
– Я заставлю тебя видеть! Видеть боль! Видеть меня!– он рычал, слюна брызгала с его губ.
Мир сузился до его искаженного лица, до дикой боли в его глазах. Я видел не монстра. Я видел израненного, одинокого мальчика, которого когда-то предали. И в этот миг я понял его лучше, чем любого другого человека в своей жизни. Моя рука нащупала на полу что-то твердое и холодное. Латунный компас. Я изо всех сил ударил им по его виску.
Он ахнул, его хватка ослабла. Я перекатился, сбрасывая его с себя, и вскочил. Он лежал на полу, тяжело дыша, прижимая руку к голове. Из раны сочилась кровь.
– Я вижу тебя, Артем, – сказал я, стоя над ним. – Я вижу тебя с самого начала. Не лицо. Тебя. Твою боль. Твое одиночество. Твою попытку навести порядок в хаосе, который тебя породил. Я вижу. И мне жаль.
Он смотрел на меня снизу вверх, и безумие в его глазах понемногу уступало место чему-то другому. Измождению. Пустоте. Издалека донесся звук сирен. Марина. Я бросился к ней, сорвал скотч с ее рта и начал развязывать веревки.
– Я знала, что ты придешь, – хрипло прошептала она, ее пальцы вцепились в мою куртку.
Я помог ей подняться. Мы стояли рядом, глядя на него. Он не пытался бежать. Он сидел, прислонившись к алтарю, и смотрел на застывшие стрелки своих часов.
– Он был прав, – тихо сказал он, не глядя на нас. – Мы похожи.
Потом приехали люди Соколова. Его увезли. Марину – забрали для осмотра. Я остался один в часовне, среди догорающих свечей, с запахом кожи и ладана в воздухе. Я подошел к алтарю и взял его часы. Холодный металл. Застывшее время. 9:17.
Я не чувствовал триумфа. Только тяжелую, давящую грусть. Я нашел его. Я спас ее. Но я также увидел в нем свое собственное отражение – одинокого человека, борющегося с миром, который отказывается видеть его таким, какой он есть. Я вышел на улицу. Ночь была холодной и ясной. Где-то там, в психбольнице, он теперь будет вычислять новые числа на стене своей палаты. А я… я буду возвращаться домой. К своему блокноту. К своему миру деталей.
Ко мне подошла Марина, завернутая в алюминиевое одеяло.
– Пошли, – просто сказала она. – Отвези меня домой.
Я кивнул. Я смотрел на ее размытое в ночи лицо и знал, что не смогу описать его в своем блокноте. Но мне это было уже не нужно. Я узнал ее по тому, как она несла свою усталость. По тому, как ее рука легла мне на рукав. По запаху цитрусов, смешанному теперь с дымом и пылью. Мы пошли к машине, оставляя позади тени кладбища и призраки чужих чисел. Охота закончилась. Но жизнь, с ее прекрасным, невычислимым хаосом, только начиналась.
Глава 4. Новая угроза
Прошло три месяца.
Три месяца тишины. Три месяца, за которые пыль в деле Волкова осела толстым слоем в архивах прокуратуры. Его признали невменяемым и отправили в специализированную клинику с усиленным режимом. Симфония, как он ее называл, оборвалась на полуслове.
Мир не изменился. Лица по-прежнему были для меня размытыми пятнами. Но что-то внутри сдвинулось. Тот самый фундамент, на котором я выстроил свою одинокую крепость, дал трещину. Марина вернулась на работу через две недели. Первые дни она была немного тише обычного, а по ночам, как я узнал, ее мучили кошмары. Но ее решимость не пошатнулась. Напротив, она стала еще более яростной в своей защите. Теперь, когда мы работали вместе, она стала моим голосом в мире, где все решали взгляды. Она описывала мне подозреваемых, свидетелей, начальство с такой точностью, что я почти мог их "видеть". А я учил ее видеть мир за лицами – читать микровыражения, слышать фальшь в голосе, замечать неуместные детали. Мы стали идеальным механизмом. Системой компенсации. Двумя половинками одного целого.