София Островская – Академия для драконьего лорда, или Уроки доверия (страница 9)

— Ты не понимаешь.

— Так объясни!

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.

— Прости, — сказал он наконец.

И вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно. А я осталась стоять посреди библиотеки, глядя на пустой проём, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не помню, как добралась до своей комнаты. Наверное, шла на автомате. Коридоры, лестницы, повороты. Пустота внутри и боль, которая разрасталась, заполняя всё тело. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол. И заплакала.

Впервые в жизни я плакала не от обиды, не от жалости к себе, а от бессилия. От того, что не могу достучаться. Не могу пробить эту стену. Не могу объяснить ему, что безопасность — это не когда ты один. Безопасность — это когда есть кому прикрыть спину. Когда есть кто-то, кто не даст упасть. А он не понимал. Или не хотел понимать. Что я сделала не так? Вопрос бился в голове, и я не находила ответа. Я была собой. Я не играла, не притворялась, не строила из себя кого-то другого. Я любила его ребёнка, я работала, я старалась. Я даже не требовала от него ничего — только чуточку тепла. Только чтобы он был рядом. Но, видимо, это слишком много. Для дракона, который боится чувствовать.

Я просидела на полу, наверное, час. А может, два. Время потеряло смысл. За окном луна поднялась высоко, в коридоре стихли все звуки. А потом я поднялась, подошла к окну и посмотрела на башню, где горел свет. Он там. Сидит в своём кабинете. Может, смотрит на ту же луну. Может, думает обо мне. Может, жалеет, что ушёл. Но он не придёт. Я знала. Не придёт. Я отвернулась от окна и легла на кровать. Смотрела в потолок и думала о том, что завтра будет новый день. Новые уроки. Новые дети. Новая пустота. Я не выдержу ещё один год такого ада. Но выбора не было. Утром я встала, умылась ледяной водой, оделась и пошла в класс.

Артем встретил меня у дверей.

— Вера, — сказал он, заглядывая в глаза. — Ты опять плакала?

— Нет, — соврала я. — Просто не выспалась.

— А папа…

— Папа занят, — перебила я. — Пойдём, близнецы уже, наверное, что-нибудь подожгли.

Мы пошли по коридору. Артем молчал, но я чувствовала его взгляд.

— Вера, — сказал он вдруг. — А ты его всё равно любишь?

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?

— Папу. Ты его любишь?

Я открыла рот и закрыла. Потому что не знала, что ответить.

— Артем, это сложно…

— Это просто, — перебил он. — Любишь или нет?

Я посмотрела на него. На этого маленького мальчика, который понимал больше, чем все взрослые вместе взятые.

— Люблю, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда всё будет хорошо.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что любовь сильнее страха, — сказал он просто. — Мне ты так говорила. Помнишь?

Я помнила. Я говорила ему это в те ночи, когда он просыпался от кошмаров и боялся заснуть снова.

— Помню, — сказала я тихо.

— Значит, и папа научится.

Он взял меня за руку, и мы пошли к классу. А я шла и думала: когда это маленький мальчик стал моим главным учителем?

Вечер опустился на Академию неслышно, как падающий снег. Я сидела в своей комнате у окна и смотрела, как последние лучи солнца угасают за горами, оставляя после себя лишь багровую полосу на горизонте, которая медленно съёживалась, таяла, превращалась в тонкую ниточку света, а потом и вовсе исчезла, уступив место глубокой синеве осенних сумерек. Где-то в этой синеве уже зажигались первые звёзды, робкие, едва заметные, и мне вдруг подумалось, что они похожи на меня — маленькие, чужие в этом огромном мире, пытающиеся светиться, когда вокруг только холод и тьма. Я отогнала эту мысль. Слишком много поэзии, слишком много жалости к себе. Последние дни превратили меня в ходячий комок нервов, и это было непозволительно. У меня работа. У меня дети, которые ждут, что я буду сильной. У меня Артем, который смотрит на меня с такой надеждой, что сердце переворачивается.

Игнатий.

Я запретила себе думать о нём. По крайней мере, пыталась запретить. Но мысли текли сами, как вода сквозь пальцы, и я тонула в них каждый вечер, как только оставалась одна. Четыре дня прошло с той ночи в библиотеке. Четыре долгих, бесконечных дня, за которые я успела довести себя до полного изнеможения работой. Я вставала затемно, ложилась за полночь, заполняла каждую минуту чем-то важным и неотложным. Близнецы Ирбис получили столько внимания, что на целую неделю успокоились и даже не пытались ничего поджечь. Торн впервые заговорил на занятии — не шёпотом, не одним словом, а целым предложением о том, что его дом в песочнице ему нравится больше, чем настоящий. Лисандра перестала огрызаться и просто молчала, рисуя свои бесконечные портреты, на которых мать с каждым днём становилась чуть меньше, а девочка в углу — чуть ближе к центру.

Прогресс. Настоящий прогресс. Я должна была радоваться. Но радость не приходила. Потому что каждый вечер, когда стихали детские голоса и коридоры погружались в тишину, я ловила себя на том, что прислушиваюсь. Жду шагов под дверью. Жду, что он придёт. Жду хоть какого-то знака. Он не приходил.

Зато каждую ночь, ровно в полночь, на полу перед моей дверью появлялся тонкий слой инея. Я проверяла. Три ночи подряд я вскакивала с кровати, когда часы в коридоре били двенадцать, подбегала к двери и распахивала её. И каждую ночь видела одно и то же — пустой коридор, холодный камень и тающий лёд, который исчезал быстрее, чем я успевала до него дотронуться.

Он приходил. Он стоял там. Но не стучал. Что это было? Желание? Страх? Привычка проверять, всё ли в порядке? Или просто бессознательное движение души, которую он сам не понимал?

Я сходила с ума от этих вопросов.

Сегодня вечером я решила, что так больше не может продолжаться. Я пойду к Артему, посижу с ним, пока он засыпает, а потом спущусь в библиотеку и буду читать до тех пор, пока глаза не сомкнутся сами собой. Без ожидания. Без надежды. Просто жить дальше. Я встала с подоконника, поправила платье (простое, домашнее, то, в котором чувствовала себя уютно) и вышла в коридор. Академия по ночам была прекрасна. Магические светильники горели вполсилы, создавая мягкий полумрак, в котором тени казались живыми и дышащими. Где-то вдалеке слышался тихий перезвон — ветер играл с колокольчиками на башне. Пахло деревом, воском и чуть уловимым холодом, который всегда сопровождал драконью магию. Я поднялась на второй этаж, где располагались детские комнаты, и тихонько приоткрыла дверь в спальню Артема.

Мальчик спал. Я замерла на пороге, вглядываясь в его лицо, освещённое слабым светом камина. Огонь почти догорел, только красные угли тлели в глубине, отбрасывая тёплые блики на стены. Артем лежал на спине, раскинув руки, одеяло сползло на пол, и даже во сне он хмурился — видно, снилось что-то тревожное.

Я тихо вошла, стараясь не шуметь. Подошла к кровати, нагнулась, чтобы поправить одеяло. И в этот момент дверь снова открылась. Я выпрямилась резко, испуганно, и увидела его. Игнатий замер на пороге, так же как я за минуту до этого. В свете камина его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие впадины глаз, плотно сжатые губы. Он был без камзола, в одной тонкой рубашке, рукава закатаны до локтей, и я вдруг увидела, каким он может быть человечным — уставшим, измученным, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже полумрак.

Мы смотрели друг на друга через комнату, и время остановилось. Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, вечность. В тишине было слышно только дыхание Артема и едва уловимый треск углей в камине. Где-то за окном ухнула сова, но звук показался далёким, нереальным, будто из другого мира. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к кровати с другой стороны, и теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые только спящим мальчиком.

Я смотрела на его руки. Сильные, с длинными пальцами, которые я помнила на своей коже только однажды — в ту ночь, три месяца назад, когда между нами не было стен. Сейчас эти руки были напряжены, пальцы сжимались в кулаки и разжимались, будто он не знал, куда их деть. Он тоже смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, несмотря на весь окружающий холод. Артем пошевелился во сне, что-то пробормотал и повернулся на бок. Одеяло, которое я так и не успела поправить, сползло ещё ниже, открывая худенькие плечи.

Игнатий и я потянулись одновременно. Наши руки встретились над спящим мальчиком. Я не знаю, как описать то, что я почувствовала в это мгновение. Это было не просто прикосновение кожи к коже. Это было что-то гораздо большее — разряд, удар, вспышка, от которой всё тело пронзило током. Его пальцы коснулись моих, и мир перестал существовать.

Я замерла. Он замер. Мы смотрели друг на друга через руку Артема, и в его глазах я увидела всё. Всё, что он пытался скрыть за эти дни. Всю боль, которую носил в себе. Всё желание, которое сжигало его изнутри. И страх — дикий, животный страх, от которого у меня сжалось сердце. Он боялся. По-настоящему боялся. Не за себя — за меня. Я хотела сказать ему что-то важное. Что я не боюсь. Что я готова рискнуть. Что его страх — это стена, которую мы можем разрушить вместе. Что мне не нужна его защита ценой нашего одиночества. Но слова застряли в горле. Потому что в этот момент я видела его таким, каким не видела никогда — без маски, без брони, безо льда. Просто мужчина, который любит и боится потерять.