София Островская – Академия для драконьего лорда, или Уроки доверия (страница 10)

В моих глазах, наверное, была мольба. Я не знаю. Я только знала, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Хочу стоять так вечность, чувствуя тепло его пальцев на своей коже, и смотреть в его глаза, в которых плескалась вселенная. Но он отдёрнул руку. Резко. Будто обжёгся. Будто моё прикосновение причиняло ему физическую боль. Он развернулся и вышел.

Не взглянув на меня. Не сказав ни слова. Просто исчез в темноте коридора, оставив после себя только холод и запах мороза. Я осталась стоять, прижимая к груди ту самую руку, которой он касался. Кожа горела. В том месте, где соприкоснулись наши пальцы, будто остался огненный след, который не проходил, не остывал, пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Я смотрела на пустую дверь и не могла пошевелиться.

Почему? Почему он ушёл? Почему не остался? Почему не дал нам хотя бы шанса? Артем вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Я машинально поправила одеяло, укутала его поплотнее, погладила по тёмным волосам. Он что-то пробормотал, улыбнулся во сне и затих. А я всё стояла. Стояла и смотрела на дверь, за которой скрылся Игнатий, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и болезненное. Я хотела побежать за ним. Догнать, схватить за рукав, заставить смотреть на меня, говорить со мной, объяснить наконец, что происходит у него в голове. Но ноги не слушались. Я боялась. Боялась, что если побегу и снова увижу этот взгляд — полный боли и страха, — то не выдержу. Сломаюсь. Разрыдаюсь прямо там, в коридоре, и уже не смогу остановиться.

Поэтому я осталась. Села на край кровати Артема, взяла его маленькую тёплую ладошку в свою и стала смотреть на огонь. Угли догорали, тускнели, покрывались пеплом. В комнате становилось холоднее, но я не замечала.

Я думала о нём. О том, как он стоял под моей дверью ночами. О том, как отдёрнул руку, будто я была огнём. О том, что в его глазах я видела любовь — настоящую, глубокую, от которой не спрятаться. И страх — такой же настоящий. Чего он боится? Что со мной случится, если враги узнают, что я для него важна? Но они уже знают. Леди Мирабель знает. Лорд Айсфелл знает. Все знают. Я не тайна, которую можно спрятать. Или он боится не за меня? Боится самого себя? Боится, что если позволит себе чувствовать, то потеряет контроль? Драконы — они же такие. Им контроль нужен как воздух. Особенно таким, как Игнатий, который всю жизнь носил в себе проклятие, скрывал его, боролся с ним, не позволял себе слабости.

А я — слабость. Я — трещина в его броне. Я — то, что делает его уязвимым.

И он не знает, как с этим быть.

Я просидела у кровати Артема, наверное, час. А может, два. Время текло незаметно, сквозь пальцы, как вода. Я смотрела на огонь, на спящего мальчика, на свои руки, в которых до сих пор пульсировало тепло его прикосновения, и думала, думала, думала. Где-то в глубине души зарождалась злость. Не на него — на обстоятельства. На этот дурацкий мир, где любовь считается слабостью. На драконьи традиции, которые запрещают чувствовать. На проклятие, которое до сих пор висело над ними, даже если его сняли. На то, что мы не можем быть просто счастливы.

Но злость быстро проходила, оставляя после себя только усталость и пустоту. Я поднялась, когда за окном начало светать. Осторожно, чтобы не разбудить Артема, вышла в коридор и побрела к себе. На полу перед моей дверью снова лежал иней. Свежий, только что образовавшийся, он искрился в предрассветном сумраке, и я смотрела на него долго, не в силах перешагнуть. Он был здесь. Снова. После того, как ушёл из комнаты Артема, он пришёл сюда. Стоял под дверью. Не постучал. Я прижала руку к груди — к тому месту, где горела кожа после его прикосновения, — и прошептала в пустоту:

— Игнатий…

Никто не ответил.

Я зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Стояла так долго, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не плакала. Просто слёзы текли сами, без моего участия, и я даже не пыталась их вытирать. Я отошла от двери, разделась и легла в кровать. Смотрела в потолок, слушала, как за окном просыпается мир, как где-то начинают петь птицы, как в коридоре появляются первые звуки — слуги начинают новый день. А я всё лежала и думала о том, что сегодня снова увижу его. Мельком, издалека, в коридоре или на лестнице. И он снова сделает вид, что не замечает меня. И я снова буду делать вид, что мне всё равно. И так будет продолжаться до бесконечности. Если я что-то не изменю. Но что я могу изменить? Как достучаться до человека, который сам построил вокруг себя стену и не хочет выходить? Я не знала ответа. И это было самое страшное.

Утром я встала разбитая, с красными глазами и тяжёлой головой. Умылась ледяной водой, оделась, привела себя в порядок настолько, насколько смогла. Спрятала усталость под тонким слоем косметики, которую почти никогда не использовала. Заставила себя улыбнуться в зеркало.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Отражение смотрело на меня с сомнением, но промолчало. Я вышла в коридор и направилась в столовую. Завтрак. Дети. Обычный день. Игнатия там не было. Как и все последние дни. Артем сидел за столом, хмурый и невыспавшийся. Близнецы уже умудрились испачкать друг друга вареньем. Торн молча ковырял кашу. Лисандра рисовала на салфетке. Я села на своё место, налила чай и попыталась улыбнуться.

— Вера, — сказал Артем тихо, когда близнецы отвлеклись на новую шалость. — Ты сегодня грустная.

— Я не грустная, — ответила я. — Просто задумчивая.

— Из-за папы?

Я промолчала. Не знала, что сказать.

— Я ночью видел его, — продолжил Артем. — Он сидел у моей кровати. Долго. А потом ушёл.

Я замерла с чашкой в руках.

— Сидел?

— Да. Я проснулся, а он сидел. И смотрел на меня. И на тебя тоже смотрел, но ты не видела. Ты спала.

Я не спала. Я сидела с открытыми глазами и смотрела на огонь. Но Артему не стала объяснять.

— А потом он ушёл, — повторил мальчик. — И мне показалось, что он плакал. Но папы не плачут, да?

Я поставила чашку и обняла его.

— Плачут, маленький лорд. Все плачут. Просто некоторые умеют это скрывать.

— А зачем скрывать?

— Потому что боятся, что их увидят слабыми.

Артем задумался, потом кивнул, принимая это объяснение.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но я всё равно плачу. Потому что слёзы — это не слабость. Это способ выпустить боль наружу.

— А папа выпускает?

Я посмотрела в окно, на серое утреннее небо, и вздохнула.

— Не знаю, милый. Не знаю.

Мы сидели так, обнявшись, пока близнецы не начали новую потасовку, и мне пришлось идти разнимать их. День начался. А в груди всё горело место, где прошлой ночью его пальцы коснулись моих. Я носила это тепло в себе, как тайну, как надежду, как обещание того, что однажды он перестанет бояться. И тогда, может быть, у нас появится шанс.

Но когда это случится — я не знала.

Глава 4. Угрозы Совета

Я проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то нехорошее. Это чувство преследовало меня всю последнюю неделю, но по утрам оно обострялось особенно сильно. Я лежала в кровати, глядя в потолок, на котором играли блики от утреннего солнца, и пыталась убедить себя, что это просто нервы. Просто усталость. Просто последствия бессонных ночей, когда я прислушивалась к шагам в коридоре и ждала того, кто не приходил. Но сегодня было что-то другое. Более острое, более тревожное. Будто воздух вокруг сгустился и давил на плечи невидимым грузом.

Я села в кровати и посмотрела в окно. За ним, над горами, собирались тучи — тяжёлые, свинцовые, они наползали на солнце медленно и неумолимо. К вечеру будет гроза. Или снег. В горах в это время года могло случиться что угодно. Я поднялась, накинула халат и подошла к двери. Открыла. На полу, как и каждое утро последних пяти дней, лежал тонкий слой инея. Он уже таял, превращаясь в лужицу воды, и я смотрела на эту лужицу с привычной уже смесью боли и надежды. Он приходил. Каждую ночь. Стоял под дверью. Не стучал. Я прижала руку к груди, туда, где до сих пор горело воспоминание о его прикосновении, и заставила себя отвести взгляд. Думать об этом сейчас было непозволительной роскошью. Сегодня у меня был тяжёлый день. Инспекция из Совета драконов.

Я знала об этом визите уже неделю — Игнатий, ещё до того, как перестал со мной разговаривать, успел предупредить через слугу. Формальная проверка условий обучения, соответствия стандартам, безопасности учеников. Но все понимали, что это лишь предлог. Настоящая цель — найти повод закрыть Академию, которую многие в Совете считали опасной причудой человечки, возомнившей о себе невесть что.

Я оделась тщательнее обычного. Выбрала тёмно-синее платье с высоким воротом — строгое, но элегантное, не вызывающее, но и не унылое. Волосы убрала в тугой пучок, открывая лицо. Никакой косметики, кроме лёгкого румянца, который я всё равно не могла скрыть — волнение прилило кровь к щекам, и они горели ярче любого румян.

В столовой было тихо. Даже близнецы, обычно шумные и неугомонные, сегодня сидели притихшие, будто чувствовали напряжение, висящее в воздухе. Артем смотрел на меня с тревогой, но молчал. Торн ковырял кашу, не поднимая глаз. Лисандра сидела отдельно, как всегда, но сегодня в её позе не было обычной надменности — скорее настороженность, ожидание.