София Островская – Академия для драконьего лорда, или Уроки доверия (страница 6)

Леди Мирабель смотрела на рисунок долго. Очень долго. Её лицо не изменилось, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимающих лист.

— Что это значит? — спросила она наконец. Голос сел.

— Ваша дочь чувствует себя одинокой, — сказала я тихо. — Она видит вас — большую, сильную, красивую. Но не чувствует себя частью вашей жизни. Она в углу, леди Мирабель. Всегда в углу.

Женщина подняла на меня глаза. В них что-то мелькнуло — боль? узнавание? — но тут же исчезло, задавленное годами тренировок.

— Вы не смеете… — начала она.

— Я не осуждаю, — перебила я. — Я просто показываю вам правду. Когда вы в последний раз обнимали свою дочь?

Тишина повисла в кабинете такая густая, что её можно было резать ножом. Леди Мирабель смотрела на меня, и в её глазах я видела борьбу. Холодная, расчётливая женщина, глава Совета, борется с матерью, которая вдруг поняла, что потеряла свою девочку.

— Это не ваше дело, — выдохнула она наконец.

— Моё, — возразила я. — Потому что я пытаюсь помочь вашей дочери. Но без вашей помощи у меня ничего не выйдет. Лисандра не поверит мне, если будет знать, что дома её по-прежнему не замечают.

Леди Мирабель встала. Резко, порывисто, так, что кресло отъехало назад. Рисунок выпал из её рук и упал на пол.

— Вы… — Голос дрогнул. Она сглотнула, взяла себя в руки. — Вы понятия не имеете, о чём говорите.

И вышла. Хлопнула дверью так, что со стола упала стопка бумаг. Я сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь, и пыталась отдышаться. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Я только что сказала главе Совета драконов, что она плохая мать.

Меня точно убьют.

— Вера? — В дверь просунулась голова Артема. — Всё хорошо? Она так громко хлопнула, что близнецы испугались.

— Всё хорошо, — соврала я, поднимая рисунок с пола. — Иди к ним. Я скоро.

Артем кивнул и исчез, а я осталась сидеть, глядя на рисунок Лисандры и думая о том, что иногда правда ранит сильнее любого меча.

Отец Торна прибыл через час, и его появление я почувствовала за километр. Он не вошёл — он ввалился в Академию, пропахший перегаром и злобой. Мужчина лет сорока, с опухшим лицом и глазами, в которых плескалась такая ненависть, что у меня внутри всё сжалось. За ним семенил слуга, пытавшийся угнаться за хозяином.

— Где мой сын? — рявкнул он на привратника. — Где этот щенок, который должен учиться, а не прохлаждаться?

Я вышла в холл и встала у него на пути.

— Лорд Айсфелл, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я Вера, наставница вашего сына. Пройдёмте, поговорим.

Он уставился на меня с таким видом, будто я была говорящим тараканом.

— Ты человечка, — констатировал он. — Мне говорили, но я не верил. И эта… — он обвёл рукой холл, — эта богадельня учит моего сына?

— Ваш сын учится понимать себя, — ответила я. — И у него отлично получается.

— Понимать себя? — Лорд Айсфелл расхохотался, но смех вышел злым. — Ему нужна боевая магия! Сила! Чтобы выжить в этом мире! А не ваши глупости с песочком!

Я заметила движение в углу холла. Торн стоял за колонной и смотрел на отца. Его лицо было белым как мел, а кулаки сжаты так, что побелели костяшки.

— Лорд Айсфелл, — сказала я, понижая голос. — Давайте пройдём в кабинет и обсудим всё спокойно.

— Мне нечего обсуждать! — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Я заберу сына. Хватит с него этих нежностей. Будет учиться дома, как положено.

— Нет.

Это слово вырвалось само. Я встала прямо перед ним, загораживая проход к колонне, за которой прятался Торн.

— Что? — Он уставился на меня с недоумением. — Ты мне перечишь, человечка?

— Я говорю факты, — сказала я твёрдо. — Ваш сын талантлив. У него сильная магия и острый ум. Но если вы будете давить, он сломается.

— Сломается? — Лорд Айсфелл побагровел. — Мой сын не какая-то девчонка! Он воин! Он должен быть сильным!

— Сильным? — Я не выдержала. Голос сорвался на крик. — Вы видели его ночью? Видели, как он плачет в подушку, потому что боится вас? Как просыпается от кошмаров, в которых вы его бьёте? Это сила, по-вашему?

Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Лорд Айсфелл смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу. Из-за колонны донеслось всхлипывание — Торн не выдержал.

— Ты… — начал лорд, но голос его сорвался.

— Я скажу вам то, что должна была сказать, — продолжила я, уже тише. — Ваш сын не кусок металла, который можно выковать в меч. Он живой. Он чувствует. И если вы продолжите его ломать, он действительно сломается. Навсегда. И тогда вы потеряете не просто наследника. Вы потеряете сына.

Я развернулась и пошла к колонне. Торн стоял, вжавшись в стену, и трясся. Я протянула руку.

— Пойдём, — сказала я мягко. — Ты не обязан это слушать.

Он взял меня за руку. Пальцы ледяные, дрожат. Мы пошли к лестнице, оставив лорда Айсфелла одного в холле. Он не окликнул. Не остановил. Только когда мы поднялись на второй этаж, я услышала, как внизу хлопнула дверь. Торн разжал пальцы и посмотрел на меня. Глаза красные, щёки мокрые.

— Он ушёл? — прошептал он.

— Ушёл, — ответила я.

— Насовсем?

Я помолчала. Лгать не хотелось.

— Не знаю. Но сегодня — ушёл. Иди в комнату, отдохни. Я приду позже.

Он кивнул и побрёл по коридору, маленький, сгорбленный, бесконечно одинокий. А я прислонилась к стене и закрыла глаза. День только начался, а я уже чувствовала себя выжатой досуха.

Родители близнецов Ирбис приехали после обеда, и их появление стало таким контрастом с предыдущими визитами, что я сначала не поверила своим глазам. Милая пара лет тридцати, оба рыжие, веснушчатые, с такими же озорными глазами, как у их детей. Леди Ирбис была в простом, но красивом платье, лорд Ирбис — в камзоле, который явно не раз штопали. Они держались за руки и улыбались так тепло, что у меня отлегло от сердца.

— Леди Вера! — воскликнула леди Ирбис, подходя ко мне и пожимая руку с такой энергией, что я чуть не потеряла равновесие. — Мы так рады познакомиться! Айрин и Ирвин только о вас и говорят!

— Правда? — удивилась я. — Я думала, они только о проказах говорят.

— И о проказах тоже, — засмеялся лорд Ирбис. — Но впервые — с таким восторгом. Обычно они рассказывают, что сожгли или взорвали, а тут — про вас. Про занятия. Про то, как вы с ними играете.

Я почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Я стараюсь найти к ним подход, — сказала я. — У них потрясающая энергия, её просто нужно направлять.

— Направлять! — леди Ирбис всплеснула руками. — Мы пытались столько лет! Нанимали лучших наставников, целителей, даже шаманов каких-то! А они только хуже становились. А тут — вы. — Она вдруг шагнула ко мне и обняла. Крепко, по-простому. — Спасибо вам. Впервые дети спокойны. По-настоящему спокойны.

Я замерла, не зная, как реагировать. Драконы обычно не обнимаются с человечками. Тем более — не благодарят.

— Я… — начала я, но леди Ирбис отстранилась и улыбнулась сквозь слёзы.

— Мы привезли гостинцев, — сказала она. — Домашний пирог. Я сама пекла. Драконий рецепт, но вы не бойтесь, он не кусается.

Я засмеялась, и впервые за день напряжение отпустило. Мы проговорили почти час. О детях, о магии, о том, как трудно быть родителями, когда твои собственные дети тебя боятся. Они рассказывали, я слушала и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и важное. Ради таких моментов я это делала.

Вечером меня вызвал Игнатий. Я шла в его кабинет и чувствовала, как внутри закручивается тугой узел. За день я трижды видела его мельком — он появлялся в холле, когда приехала леди Мирабель, стоял в тени, наблюдая за моим разговором с лордом Айсфеллом, и кивнул мне, когда уезжали родители близнецов. Но мы не говорили. Ни слова.

Теперь — вызов. Кабинет Игнатия находился на третьем этаже, в башне, откуда открывался вид на горы. Я поднялась по винтовой лестнице, постучала и вошла. Он стоял у окна, спиной ко мне. Закатное солнце освещало его фигуру, делая силуэт почти нереальным.

— Ты звал, — сказала я, закрывая дверь.

— Совет требует отчёт, — ответил он, не оборачиваясь. — Леди Мирабель подала жалобу.

У меня внутри всё оборвалось.

— Жалобу? На что?

— На твоё непрофессиональное поведение. — Он повернулся. Лицо непроницаемое, глаза холодные. — Ты обвинила её в том, что она плохая мать. При личной встрече. Без свидетелей.

— Я не обвиняла, — возразила я. — Я показала ей рисунок дочери и спросила, когда она в последний раз её обнимала.

— Это одно и то же.