София Островская – Академия для драконьего лорда, или Уроки доверия (страница 5)

Вечером, когда дети наконец угомонились (близнецы после ужина устроили небольшую магическую баталию в коридоре, но были пойманы и отправлены в комнаты с угрозой остаться без сладкого), я сидела в библиотеке и читала отчёт по успеваемости. Вернее, пыталась читать, потому что строчки прыгали перед глазами.

— Вера.

Я подняла голову. Игнатий стоял в дверях. Тот же серый камзол, та же идеальная осанка, тот же холод в глазах. Но он пришёл. Значит, что-то нужно.

— Да?

Он вошёл, остановился у окна, посмотрел на тёмный сад.

— Как прошёл первый день?

— Нормально, — ответила я. — Близнецы чуть не сожгли класс, Лисандра объявила мне бойкот, Торн почти не говорит.

— А Артем?

— Артем держится молодцом. Помогает.

Пауза.

— Ты справляешься?

Этот вопрос прозвучал иначе, чем официальное "есть проблемы?" днём. В нём было что-то личное. Беспокойство. Я посмотрела на него. Он стоял ко мне вполоборота, и лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче.

— Справляюсь, — ответила я. — А что?

— Ничего. — Он помолчал. — Если нужна помощь…

— Игнатий.

Он обернулся.

— Если нужна помощь, я скажу, — закончила я. — Спасибо.

Тишина повисла между нами. Та самая, которая стала привычной за последние три месяца. Тягучая, неловкая, полная того, что мы не говорили вслух.

— Ты сегодня… — начал он и замолчал.

— Что?

— Ничего. — Он покачал головой. — Спокойной ночи, Вера.

— Спокойной ночи, Игнатий.

Он ушёл. А я осталась сидеть, сжимая в руках бесполезный отчёт, и смотреть на дверь, за которой он скрылся. Что ты хотел сказать? Что ты видишь? Что чувствуешь? Вопросы остались без ответов. Как и всегда.

Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, считала драконов (глупое занятие, когда ты живёшь среди них), думала об Игнатии, о его взгляде днём, о его недосказанных словах вечером. Он что-то чувствует. Я знаю. Но он боится. Или не хочет. Или считает, что так правильно. А я устала ждать. Но выбора не было. Потому что кроме этой стены между нами было ещё кое-что. Артем. Академия. Ученики, которые нуждались во мне. Я не могла просто бросить всё и требовать от него ответов.

Я заснула под утро, и мне приснился странный сон: будто я сижу на полу в классе, окружённая детьми, а Игнатий стоит в дверях и улыбается. По-настоящему. Тепло. Так, как я ни разу не видела. А потом проснулась от того, что кто-то тихо плакал за стеной. Я вскочила, накинула халат и выбежала в коридор. Плач доносился из комнаты Торна. Я постучала, не дожидаясь ответа, вошла. Мальчик сидел на кровати, обхватив колени руками, и трясся. В темноте я видела только его силуэт и мокрые дорожки на щеках.

— Торн, — позвала я тихо, садясь рядом. — Что случилось?

Он молчал. Но вдруг прижался ко мне, уткнулся лицом в плечо и заплакал навзрыд, по-детски, беззвучно, судорожно. Я обняла его и стала гладить по голове, как гладила когда-то Артема в его первые страшные ночи.

— Всё хорошо, — шептала я. — Я здесь. Ты в безопасности. Всё хорошо.

Я не знала, что ему снилось. Не знала, какие демоны живут в его голове. Но одно я знала точно: здесь и сейчас он не один. Мы сидели так до рассвета. А когда за окном забрезжил свет, Торн отодвинулся, вытер лицо рукавом и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

И впервые за весь день не отвёл взгляда.

Я улыбнулась.

— Завтрак через час. Иди умойся.

Он кивнул и встал. А на пороге обернулся:

— Вера?

— Да?

— Я… — Он запнулся, подбирая слова. — Я, наверное, построю завтра что-то другое. Не стену.

Я кивнула.

— Я буду рядом.

Он вышел, а я осталась сидеть на его кровати, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Маленькие победы. Из них складывается большое счастье.

Я вернулась в свою комнату с ощущением, что сегодня случится что-то ужасное. Это было не предчувствие, не магическое чутьё (которого у меня отродясь не водилось), а чисто человеческая интуиция, воспитанная годами работы с трудными детьми и их ещё более трудными родителями. Когда на горизонте маячит встреча с семействами учеников, жди беды. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и прокручивала в голове возможные сценарии. Мать Лисандры — глава Совета драконов, женщина, о которой даже Игнатий говорил с осторожностью. Отец Торна — пьяница с репутацией жестокого типа. Родители близнецов — неизвестность, но учитывая энергетику их отпрысков, они либо святые, либо сумасшедшие.

— Вера, — в дверь постучали, и я узнала голос Артема. — Ты встала? Там завтрак, а ещё я видел, как Лисандра опять строит рожицы в столовой.

Я улыбнулась, несмотря на тревогу. Этот мальчик умел разрядить обстановку одним своим присутствием.

— Иду, маленький лорд.

Через полчаса я спустилась в столовую и застала привычную уже картину: близнецы Ирбис умудрялись есть и одновременно устраивать магические перестрелки хлебными крошками (сегодня крошки превращались в маленьких огненных мух и разлетались по комнате), Торн сидел в углу и молча ковырял кашу, Лисандра демонстративно отвернулась ото всех и ела с идеальными манерами, а Артем сидел рядом со мной и комментировал происходящее с видом бывалого наблюдателя.

— Мать Лисандры приедет в десять, — сказал он, жуя булочку. — Я слышал, как папа говорил с прислугой. Она очень важная.

— Знаю, — вздохнула я.

— И отец Торна. — Артем понизил голос. — Торн вчера ночью опять плакал. Я слышал.

Я посмотрела на мальчика в углу. Он сидел, сгорбившись, и его плечи были напряжены так, будто он ждал удара. Сердце сжалось.

— Сегодня будет тяжёлый день, — сказала я тихо. — Постарайся быть рядом с ним, ладно?

Артем кивнул с серьёзным видом. Иногда я забывала, что ему всего девять. В такие моменты он казался гораздо старше.

Родительский день начался ровно в десять с прибытием леди Мирабель де’Варг. Я стояла у входа в Академию и смотрела, как из кареты, запряжённой двумя белоснежными драконами (настоящими, не иллюзорными), выходит женщина, при виде которой у меня перехватило дыхание. Она была прекрасна. Ледяная, совершенная красота, от которой веяло таким холодом, что даже осеннее солнце, казалось, потускнело. Высокая, стройная, в платье цвета индиго, с серебристыми волосами, уложенными в сложную причёску, и глазами такого же пронзительно-синего оттенка, как у её дочери. Только у Лисандры в глазах горел вызов, а у этой женщины не горело ничего. Абсолютный ноль.

— Леди Вера, — произнесла она таким тоном, будто пробовала слово на вкус и находила его отвратительным. — Надеюсь, вы понимаете, что я приехала не на светскую беседу.

— Понимаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пройдёмте в мой кабинет.

Она изогнула идеальную бровь, окинула взглядом холл Академии (свежевыкрашенные стены, цветы в вазах, смешные рисунки учеников на стенах — я разрешила им украшать коридоры) и едва заметно поморщилась.

— Идёмте.

Кабинет, который я делила с Игнатием (формально это была его приёмная, но я обосновалась здесь с книгами и записями), вдруг показался мне слишком маленьким для этой женщины. Она села в кресло напротив моего стола, положила ногу на ногу и уставилась на меня с выражением, которое я бы назвала: снисходительное любопытство.

— И так, — начала она без предисловий. — Чему вы можете научить мою дочь?

Я глубоко вздохнула. В голове пронеслись все техники работы с враждебно настроенными родителями. Не оправдываться. Не нападать. Говорить фактами.

— Я учу детей понимать свои эмоции и управлять ими, — сказала я спокойно. — Лисандра очень способная девочка. У неё острый ум, развитое чувство справедливости и…

— Справедливости? — перебила леди Мирабель. — Моя дочь — наследница одного из величайших родов. Ей не нужна справедливость, ей нужна сила. Умение повелевать, а не понимать.

Я смотрела на неё и видела перед собой стену. Такую же, какую построил Торн в песочнице. Только у Торна стена была защитой, а у этой женщины — оружием.

— Леди де’Варг, — сказала я мягко. — Позвольте показать вам кое-что.

Я открыла ящик стола и достала рисунок, который Лисандра сделала на втором дне занятий. Тогда она ещё отказывалась участвовать в общих заданиях, но я предложила ей просто порисовать, пока остальные работают. Она рисовала долго, сосредоточенно, а в конце швырнула листок в угол и убежала. Я подняла рисунок и теперь протянула его матери.

На листе была изображена женщина. Высокая, прекрасная, в роскошном платье. Её глаза занимали половину лица — огромные, синие, они смотрели прямо на зрителя. А в самом углу, почти незаметная, стояла маленькая фигурка девочки. Тоненькая, бледная, с опущенными руками.