София Островская – Академия для драконьего лорда, или Няня по контракту (страница 4)

– Ты из замка? – спросил самый смелый, мальчик лет восьми. Его глаза были зелеными, как лесной мох.

Я молчала, не зная, что ответить.

– У тебя метки, – указала девочка на мои запястья. – Ты жрица? Папа говорит, жриц после обряда не стало. Все сгинули.

Обряд. Это слово заставило меня содрогнуться. Я быстро набрала воды в пригоршни, пытаясь утолить жажду.

– Я… заблудилась, – наконец выдавила я, и мой голос, чуждый и тихий, прозвучал хрипло.

– Все, кто с гор спускается, от Чернокрылого бегут, – важно заявил второй мальчик. – Он опять гневался. Нам с гор камни падали, целую овчарню завалило. Мама говорила, что если бы не дядя Гарн, который магией щит поставил, полсела бы погибло.

Я замерла, прислушиваясь. Это была первая, сырая информация из внешнего мира.

– Он часто… гневается? – осторожно спросила я.

Дети переглянулись. Мальчик постарше понизил голос, хотя вокруг кроме нас никого не было:

– После того как лордесса заболела, а потом и вовсе… ну, после обряда – он совсем безумный стал. Раньше хоть порядок был. А теперь то на горных гоблинов налетит и всех спалит, то своих приближенных казнит за взгляд не тот. Говорят, в столицу драконов его вызывали, так он и там чуть не подрался с Советом Старейшин. Властный. Жестокий. Папа говорит, скоро совсем света не взвидим.

Меня нашла хозяйка ближайшего дома – полная, суровая женщина с руками, привыкшими к работе. Она разогнала детей взглядом и пристально меня оглядела.

– Откуда, девка?

– Заблудилась, – повторила я свой скудный ответ.

– С гор, – без тени сомнения заключила она, заметив мои взгляд, скользнувший в сторону замка, черневшего на уступе. – Беглая. От него. Ну, не первая. Не последняя. Пойдем, оденем и накормим. Только потом работай. Дармовщины тут нет.

Так я оказалась под крышей. Хозяйку звали Марта. Муж ее, дровосек Гарн, действительно обладал небольшой магией – он мог уплотнять дерево, делать его прочнее стали, и ставить простые защитные чары на дом. Они не спрашивали лишнего. В Пепельнице, как я быстро поняла, было не до того. Жизнь здесь была тяжелой, подчиненной суровым циклам и постоянной, как фон, угрозе с гор.

Замок Игнатия Чернокрылого был не просто резиденцией. Он был символом. Давил на сознание. Буквально. В некоторые дни, особенно когда Спутница была багровой, в воздухе повисало тяжелое, гнетущее ощущение, будто на горле сжималась невидимая лапа. Люди говорили шепотом, дети не смели громко смеяться.

– Лорд в черной задумчивости, – объясняли старики. Это значило, что он был особенно опасен.

Я работала: помогала по хозяйству, стирала белье в волшебном роднике, вода в котором отстирывала грязь сама, но требовала взамен песни – странной, гортанной мелодии, которой меня научила Марта. Я слушала. В таверне "Упавший Гриб", куда носила пиво для постояльцев, язык развязывался под крепкий медовый эль и дымок горькой травы полынь-дурман. Разговоры всегда крутились вокруг него. Лорда. Дракона. Чернокрылого.

– …опять налоги поднял! Магические кристаллы, что с рудников идем, теперь все ему, на поиск врагов. Каких врагов? Сам главный враг всем вокруг!

– Тише ты, Карн! Стены имеют уши, а вороны его повсюду.

– Пусть слышит! Мне терять нечего. После того как его драконье войско прошлось по Ущелью Теней, полпоселка там пеплом стало… за потенциальное укрывательство мятежников! Каких мятежников? Детишек и стариков?

– Говорят, ищет тех, кто жену его погубил. Или ритуал тот сорвал.

– Да кому она, его жена, была нужна? Чужачка, из столицы, мягкотелая. Народу от нее не было ни тепла, ни холода. А теперь из-за нее всем житья нет.

Я замирала с подносом в руках, слушая. Обрывки. Версии. Слухи.

– А слышал, наследник-то его, тот самый молчун… совсем, говорят, духом в себя ушел. Ни слова не говорит. Как будто и не драконёнок вовсе, а каменный.

– Да и кто бы заговорил при таком отце? Тот на него и смотреть-то, поди, не может. Напоминает о матери. О потере.

– Потеря, не потеря… Власть он свою железной лапой держит. Никто под ним пошевелиться боится. Даже другие лорды-драконы на сборищах молчат, когда он взгляд бросит. Жестокий. Холодный. Как скала.

Слово жестокий повторялось чаще всего. Но я, слушая, начала улавливать нюансы. Да, он был безжалостен к тем, кого считал врагами или даже потенциальными предателями. Его карающие рейды были легендарны. Но при этом… в его владениях, как ни странно, царил порядок. Тот самый порядок, о котором с ностальгией вспоминали старики. Не было разбойничьих шаек (их выжигали каленым железом), не было набегов чужаков (их просто боялись), магические рудники работали как часы, а урожаи, хоть и обложенные непомерной данью, были защищены от вредителей и засухи драконьими чарами, которые накладывали его маги-вассалы. Это была диктатура. Жестокая, кровавая, но эффективная. И в своем роде… справедливая. Если не перечить. Однажды вечером в таверну вошел странник – седой, худой мужчина в поношенной, но дорогой одежде столичного покроя. Он заказал вина и, уставившись в огонь камина, тихо сказал своему соседу, а говорил он так, что слышали все вокруг:

– Был в Столице Драконов. Слушал, как старейшины говорят. Боятся они Чернокрылого. Не потому что силен. Сильных много. Потому что ему нечего терять. У дракона, который потерял клад, нет слабых мест. Он не боится войны. Не боится смерти. Он хочет только одного: чтобы все вокруг горело так же ярко, как горит он сам изнутри. Это делает его непредсказуемым. И потому – самым опасным.

В ту ночь я не могла уснуть. Лежа на жесткой соломенной подстилке в углу у Марты, я смотрела в темноту и думала. Я думала о том мальчике в кладовой. О его пустых глазах. Он – наследник. Сын того самого дракона без слабых мест. Но разве мальчик не слабость? Разве его молчание, его очевидная болезнь – не ахиллесова пята? И тут до меня дошла ужасающая мысль. Возможно, для Игнатия это уже не слабость. Возможно, потеряв жену, он похоронил в себе и отца. Наследник стал просто продолжением рода, символом, обязанностью. Живым, но нелюдимым напоминанием о прошлом, которое лучше забыть. Это объясняло, почему мальчик был один в пыльной кладовке, а не в покоях под присмотром нянек. Его просто… содержали. Мое сердце, уже привыкшее к ритму этого мира, сжалось от острой, непрошеной жалости. Не только к мальчику. К ним обоим. К отцу, замуровавшему себя в ледяную скорлупу власти от невыносимой боли. И к сыну, запертому в тишине собственного страха.

Я стала видеть его влияние повсюду. На базаре торговцы взвешивали товар на весах, чаши которых были сделаны из чешуи дракона – для честности, ибо чешуя Чернокрылого не терпит лжи. Над входом в совет старшин висел огромный почерневший драконий коготь – трофей давней войны, символ его мощи. Даже дети играли в страшную игру "Беги от Дракона", где ведущий изображал ледяного, безжалостного лорда, а проигравшего сжигали воображаемым пламенем. Я жила в тени его репутации. И с каждым днем мой первоначальный страх перед ним как перед монстром обрастал сложными, противоречивыми оттенками. Он был тираном. Но тираном, создавшим порядок из хаоса, в котором я, чужачка, смогла выжить. Он был чудовищем в глазах этих людей. Но я видела изнанку этого чудовища – одинокое содрогание плеч над телом жены.

Однажды, помогая Гарну собирать целебные травы на опушке шептущего леса, я увидела в небе дракона. Не его. Другого. Меньше, изящнее, с переливчатыми бирюзовыми чешуйками. Он пролетел низко, и я услышала обрывки речи – не голосом, а мыслью, пронесшейся подобно ветру:

– …и Чернокрылый снова отказался. Совет в ярости. Его земли богаты, но он не делится. Он копит силы. Для чего? Для новой войны? Или ритуала еще более мрачного?..

Дракон скрылся за вершинами. Гарн, не поднимая головы, пробормотал:

– Гонец из Столицы. Знать, опять требования не выполнил. Недолго теперь покоя нам будет. Либо старейшины войско пришлют его усмирять, либо он сам на кого-нибудь сорвется, чтобы гнев выпустить. Плохи дела.

Я смотрела на гору, на зловещий силуэт замка. Он копил силы. Искал врагов. И где-то в глубине той каменной громады был мальчик, который не говорил. И я, беглая свидетельница, знала то, чего не знал, пожалуй, никто в этом мире: я знала, что ритуал, из-за которого все началось, был актом не политики, а отчаянной, безумной любви. И это знание делало все еще страшнее и… человечнее.

В ту ночь над Пепельницей пролетел отряд всадников на крылатых тварях, похожих на помесь ящера и орла. Их черные знамена с силуэтом дракона с распростертыми крыльями резали багровый свет Спутницы. Они спустились к дому старшины. Через час по селу пронесся тревожный гул: объявлена облава. Ищут чужеземку, сбежавшую из замка. Опасную. Возможно, шпионку. Описание – точный портрет моего нынешнего облика.

Марта вбежала в дом, ее лицо было серым от страха.

– Девка, это ты. Иди. Беги сейчас же, пока тебя не увидели. Если найдут у меня… – она не договорила, но ее глаза говорили обо всем. О сожженной овчарне, о камнях с гор, о расправе над целыми семьями за укрывательство.

У меня не было выбора. Снова бежать. В темноту. В неизвестность. С криком спасибо на чужих устах я выскользнула в заднюю дверь и растворилась в ночном лесу, оставляя за спиной единственное подобие пристанища.