София Дарквуд – Нас учили молчать (страница 5)

Я не ожидала, что будет так много людей. Местный телеграм-канал опубликовал новость о планируемых похоронах, и проводить мою сестру пришла целая толпа. В ней я вижу родителей Игоря – тихий, спокойный отец и властная, холодная мать, в каком-то смысле напоминающая мне мою. Семья Игоря – одни из старожил в N, как и моя, их предки обосновались здесь еще в восемнадцатом веке, всего через два столетия после основания городка. Удивительно, что N так и не вырос до сколько-нибудь приличного размера, ведь во времена Петра I здесь было развернуто масштабное строительство кораблей, а речушка, вдоль которой теперь ходят разве что рыбацкие лодки, тогда была судоходной. Те самые сосны, из которых царь построил свой флот по примеру голландского, до сих пор окружают N со всех сторон, и стоит лишь отъехать от города, по обеим сторонам дороги начинается настоящая хвойная чаща. Есть городская легенда, которая гласит, что по N как-то проезжал известный колдун, и ему настолько не понравились жители, принявшие его, под видом нищего, жестоко и зло, что он проклял город и обещал, что N не быть процветающим, а ждет его лишь упадок. Не знаю, стоит ли верить старым преданиям, или дело тут в повальной урбанизации, захватившей страну, но мой родной город и правда выглядит умирающим – ни крупных работающих предприятий, ни культурных центров, ни инфраструктуры. Развлекаться и делать покупки немногочисленные молодые жители N ездят в ближайший миллионник, тот самый, где живу я. Основную же массу населения составляют пенсионеры. Насколько мало здесь рожают детей, можно судить по тому, что из пяти школ, работавших в нашем с сестрой детстве, осталось всего две.

Пришли подруга моей сестры и ее бывший парень, Костя – сын Игоря, все такой же высокий и невероятно худой, он возвышается над толпой соболезнующих. Вид у него очень потрепанный, как будто он уже несколько дней не спал. Я не ожидала этого увидеть, думала, он уже давно перевернул страницу и живет дальше, не вспоминая о моей сестре.

Рита, подруга моей сестры, считается местной знаменитостью, и не по приятному поводу. Когда обе они учились в десятом классе, директору поступила жалоба о связи Риты с учителем истории, Головановым. Жалоба была от матери девочки – она нашла целую пачку писем, которые учитель и классный руководитель написал своей ученице. И Рита, и Голованов, естественно, все отрицали, но вся школа знала – между этими двумя что-то есть. Факт насилия так и не был доказан, ведь в письмах ничего на это не указывало прямо, но учитель больше не мог работать в школе, а также жить в N. Жители боялись за своих детей и не скрывали агрессии, редко кто решался высказаться в защиту Голованова. Он спешно уехал из города, и я уже много лет ничего не слышала о нем.

Замечаю, что прямо посреди церемонии к гробу пробирается глава администрации нашего города. Я узнала его по фото из газеты, которую папа забыл сегодня на столе после своего раннего завтрака. С ним пара сопровождающих. Сомневаюсь, что это охрана, в таком городке, как наш, даже для главного чиновника охрана – непозволительная роскошь. Возможно, это тоже сотрудники администрации.

Батюшка читает псалмы со всей ответственностью и вниманием, не наскоро, как делал это, когда мы хоронили бабушку. Еще бы, за похоронами наблюдает столько публики, сколько он видел разве что по большим церковным праздникам. Хор тоже не отстает, и вдруг мне вспоминается, что в этом церковном хоре какое-то время пела и моя сестра.

После отпевания ко мне направляется неиссякаемый поток соболезнующих. Я не привыкла к такому вниманию, мой внутренний воробушек-социофобушек сжимается, хочу, чтобы все быстрее кончилось. Мечтаю выйти отсюда, сесть в машину и заблокировать все двери. После, наверное, сотни пожатых рук и сочувствующих кивков, ко мне подходит Артем, и это одно из немногих лиц, приятных мне здесь. Видя его, я немного расслабляюсь.

– Привет. Ты как? Держишься? – озабоченно говорит он. – Если я могу что-то сделать для тебя, может, какая-то помощь, только скажи.

– Ничего, пока еще не окончательно расклеилась, – неуверенно отвечаю я. – Спасибо за твою поддержку, рада тебя видеть.

– Когда планируешь нас покинуть? Может, задержишься на пару дней? – он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу в его глазах столько тепла и поддержки, что немного приободряюсь.

– Собиралась уехать сразу после похорон, но после новых открывшихся обстоятельств я думаю, что должна остаться, пока что-то не прояснится. Да и родных я давно не видела.

– Понимаю, сейчас не самый удачный момент, но, если захочешь немного отвлечься, если нужно будет поговорить – звони. Думаю, небольшая прогулка тебе не помешает. Ты тогда так быстро сбежала, что я не успел оставить тебе свой личный номер. Дай свой телефон.

Даю ему свой потрепанный XR (давно пора заменить защитное стекло, да и чехол видел лучшие времена) – он записывает телефон, прощается и оставляет меня на растерзание соболезнующим.

Тетя определенно превосходит меня в социальных коммуникациях – она то и дело пожимает протянутые к ней руки, кивает в ответ на выражения соболезнований, и для каждого у нее есть особенный, теплый и дружеский ответ.

– Спасибо, что пришли!

– Мы благодарны за вашу поддержку в такое непростое время!

– Дорогая, спасибо, что ты с нами сегодня, я это очень ценю!

– Да, большое горе для нашей семьи, как будто вскрыли старую рану…

Мне стыдно, что я думаю о том, как выгляжу, в такой момент, на похоронах сестры, но глядя на тетю мне начинает казаться, что окружающие сочтут меня недостаточно скорбящей.

Ко мне направляется глава администрации, я вижу, что сопровождающих он оставил в другом конце церкви.

– Михаил Валерьевич, – представляется он.

– Спасибо, что пришли, – сдержанно отвечаю я.

– Я ненадолго, не хочу мешать, просто хотел сообщить, если нужна какая-то помощь вам и вашей семье, обратитесь ко мне напрямую. Я дал распоряжение, чтобы вас пропустили на прием без записи, – он неуверенно покашливает, ожидая моего ответа.

– Спасибо. Мы очень ценим поддержку администрации, – не зная, что положено отвечать в такой ситуации, нахожу в своей голове клишированную фразу, которую где-то слышала.

– Еще раз примите мои соболезнования, – он пожимает мне руку, накрывая ее своими огромными ладонями, и уходит размашистыми шагами так же быстро, как пришел. За ним еле поспевая семенят двое его помощников.

Поговорив, наверное, с каждым гостем, и для каждого найдя подходящие слова, тетя берет меня под руку и увлекает к выходу – мы должны возглавить похоронную процессию. Толпа плавно перемещается за нами, самые близкие направляются вглубь кладбища, где сестру положат рядом с бабушкой и матерью. Мне вдруг приходит в голову, что в этой семье как будто умирают только женщины, ни одного надгробия с мужским именем на нашем участке пока нет.

После краткой речи гроб опускают в прямоугольную черную яму. В нашем краю земля не глинистая красноватая и не традиционно коричневая, а именно черная, это тот самый прославленный первыми советскими классиками чернозем, та самая целина, которая обещала только светлое будущее, но обернулась разочарованием и крушением надежд для целого поколения.

От вида этой ямы мне становится нехорошо. Очередной приступ навязчивых тревожных мыслей сопровождается желанием совершить компульсии, поэтому я стараюсь отвлечься и считаю: четыре предмета в поле зрения – ель, скамейка, надгробие, травинка. Три тактильных ощущения – шерстяное пальто тети, мое атласное платье, кожа на шее. Два запаха – хвойный от дерева и духи тети, как всегда слишком приторные на мой вкус, но уже родные и привычные с детства. Меня немного отпускает, и я чувствую силы, чтобы попрощаться с сестрой. Какая-то пружина внутри разжимается, и поток слез начинает стекать по моим щекам.

***

После тяжелого дня лежу, полностью эмоционально выжатая, в своей темной комнатке. Отец, наверно, уже спит. Вижу на экране телефона звонок от Степана.

– Алло? – в трубке его нетерпеливый голос.

– Привет.

– Чем занята?

Хочу рассказать о том, как прошли похороны, об отце, о воспоминаниях, связанных с сестрой. О том, как мне одиноко здесь и какой потерянной я себя чувствую в этом давно чужом мне городе. Но я боюсь показаться слишком откровенной, и говорю только:

– Я дома, точнее, в квартире у отца, недавно вернулась.

Жду, что он спросит что-то еще, но он молчит. Мне некомфортно от паузы в разговоре, и наконец я спрашиваю:

– А ты?

– Думаю о тебе.

– О чем?

– Как мы были у тебя в последний раз. Ты кусала губы, чтобы не закричать, помнишь? И просила меня закрыть тебе рот ладонью.

Я беззвучно киваю, забывая сказать вслух "да", и против воли от воспоминаний о нем в моей голубой икеевской постели я ощущаю возбуждение, к которому примешивается смутное ощущение тоски.

– Что на тебе надето? – спрашивает он.

– Мой обычный ночной лук – майка и трусики, – смущаясь, отвечаю я.

– Сними все, – скорее, не говорит, а выдыхает он в трубку глухим и хриплым голосом.

После того, как его дыхание снова стало ровным, а голос обычным, он говорит:

– Ну ладно, ты, наверное, занята. Созвонимся завтра, хорошо?

Глава 4

Первое мое воспоминание, связанное с нашей с Олей матерью – я шестилетняя бегу по лабиринту коридоров семейного общежития, в котором мы жили непродолжительное время, когда я была маленькой. Я прячусь в темном закоулке. Сижу там тихо, как мышка. Мать ищет меня. Знаю, если найдет, будет бить.