София Дарквуд – Нас учили молчать (страница 1)
София Дарквуд
Нас учили молчать
– Отделение милиции города N, что у вас случилось?
– Алло! Здравствуйте! Мы только что видели… Алло, меня слышно? Да, мы видели, как девочка села в машину. Не уверены, что добровольно… На улице Октябрьской, у выезда.
– Как вас зовут?
– Наталья Иванникова, мы живем на пересечении с Прохоренко, улица Октябрьская, дом восемнадцать.
– Возможно, ее просто забрали родители?
– Нет, не похоже.
– Опишите, что Вы видели.
– Она подошла к машине, как будто собиралась сесть, но потом передумала, а водитель схватил ее за руку и втащил в салон. А потом уехал. Сможете выслать кого-нибудь?
– Поняла вас, высылаю сотрудника, ожидайте.
Глава 1
Дождь льет сплошной стеной. Пришлось снизить скорость до пятидесяти, тяжелые капли падают с неба, разлетаясь на тысячи брызг, и дворники еле успевают смывать потоки воды с лобового стекла. На пассажирском сидении моя черная дорожная сумка с минимальным запасом вещей на несколько дней. Из динамиков потоком монотонных слов льется подкаст о новинках сериалов – мне нужно отвлечься.
Останавливаюсь на заправочной станции на полпути. Пока оператор возится с лючком, бегу купить в дорогу немного еды, ведь я не завтракала – после услышанного утром по телефону мой организм не был в состоянии принимать пищу. Когда мне позвонили из следственного комитета и бездушным казенным голосом сообщили, что останки, найденные в пересохшем за жаркое лето пруду, принадлежат моей сестре, я взяла на работе недельный отпуск без содержания, собрала вещи и в тот же день выехала в родной город.
Моя сестра по матери, Оля, исчезла двадцать лет назад, сбежала из дома, оставив записку, и с тех пор до сегодняшнего утра я ничего о ней не слышала. Мне тогда было всего двенадцать, а ей семнадцать.
Я закрываюсь в туалете, включаю воду и смотрю на себя в зеркало. Русые волосы, зеленые глаза, губы не слишком полные, но и не тонкие, аккуратный нос. Мне часто делают комплименты о внешности, но заложенные в детстве комплексы не дают мне увидеть, привлекательна ли я. Чаще всего то, что я вижу в зеркале, не нравится мне, я ощущаю себя неловкой, все время не знаю, куда смотреть и куда деть руки при разговоре. Фигура у меня довольно спортивная, сказывается привычка к физическим нагрузкам, в детстве я занималась легкой атлетикой и продолжаю бегать сейчас, но все равно в своем теле почти всегда я ощущаю себя неуютно.
Иду к кассе. Уставшая женщина средних лет за прилавком в форменной бейсболке оглядывает меня недобрым взглядом и сквозь зубы цедит – «Третья колонка заправилась, приложение есть? Оплата наличными или картой?».
Оплачиваю топливо, покупаю кофе и заветренную слойку, усаживаюсь обратно в свой черный Ниссан жук и после того, как три раза щелкну центральным замком, трогаюсь – обсессивно-компульсивное расстройство заставляет меня совершать большинство обычных действий нечетное количество раз. Если я сделаю это дважды или, например, четырежды, меня до конца дня будет преследовать беспричинное беспокойство. Один тоже не подходит. Почему? Я не знаю, просто так решил мой мозг – чтобы все мои близкие не умерли, я должна щелкнуть замком именно три раза, в крайнем случае пять.
Мой объемный свитер с высоким горлом и свободные джинсы промокли насквозь, пока я бежала назад к машине, и вся надежда согреться теперь возложена на кофе.
Путь до моего родного города занимает два часа. Дорога серая и зловеще однообразная, я помню здесь каждый километр, потому что во время учебы в университете в ближайшем миллионнике ездила к отцу каждые выходные. По обеим сторонам узкой двухполосной трассы высокие деревья, даже слишком высокие для нашей средней полосы, а за ними бесконечные поля – подсолнечник, зерновые, кормовая кукуруза. Единственное, что отличается от километра к километру – это синие значки с обозначением расстояния до ближайшего крупного города, откуда я приехала – семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один и так до самого горизонта.
Вот и знакомая мне придорожная конструкция в виде крепости – добро пожаловать в N район. Остановлюсь у отца, он все еще живет в N. Здесь жили его родители, родители моей матери и все наши предки, начиная примерно с восемнадцатого века, насколько можно проследить.
Когда на горизонте показывается N, а точнее, зловещий красный глаз вышки сотовой связи – это самое высокое сооружение города – мне невыносимо хочется повернуть назад, и я еле справляюсь с желанием остановиться и развернуть машину, вцепляясь в руль до боли в суставах пальцев.
Кроме вышки с антеннами над городом возвышаются старая водонапорная башня и несколько девятиэтажек, а еще, как я слышала от отца, на окраине строят новый жилой квартал, на который возложена надежда оживить вид этой умирающей провинции.
На въезде меня встречает пост ГАИ, а сразу после него заправка и автовокзал, с которого я уезжала в старом пропахшем немытыми телами и дешевым табаком автобусе, наверное, сотни раз.
Отец живет на другом конце города, поэтому придется проехать все памятные места. Справа спортивная школа и стадион, где проходили мои тренировки по легкой атлетике. Замечаю, что трибуны обновили, ряды сидений яркими пятнами выделяются на фоне серого пейзажа и выцветших вывесок магазинов. Дальше по улице слева городской парк – там я впервые поцеловалась с парнем и попробовала курить.
Сразу за поворотом площадь с засиженным голубями неизменным Лениным – наверное, он есть в каждом городе этой страны. На главной улице хозяйственный «Все для дома», магазины одежды «Люкс» и «Твой стиль», администрация города и районная библиотека.
Чуть дальше от центра за двухэтажными домами сверкают золоченые кресты той самой церкви, где крестили меня и отпевали семь поколений моих предков, даже в советские времена, когда это приходилось делать тайно.
Городок маленький, всего тридцать тысяч жителей, два парка, набережная реки, пара школ, закрывшаяся несколько лет назад мебельная фабрика, семейное кафе «Андерсон» в центре и бар с зазывным названием «Лагуна» чуть поодаль, чтобы не смущать добропорядочных замужних жительниц. Я выросла в N, но не была там больше трех лет, все мои немногочисленные друзья разъехались по крупным городам, а с отцом мы теперь видимся, когда он приезжает ко мне. Мать умерла, когда я только-только достигла совершеннолетия, и надо сказать, я по ней совсем не скучаю. Она подарила мне социальную тревожность, очень тихий голос и обсессивно-компульсивное расстройство.
Мой отец живет на окраине, когда-то активно застраиваемой, живой, как новый побег на молодом деревце, а сейчас полузаброшенной и унылой. Теперь все по-другому. Каждый раз, когда я въезжаю в этот умирающий район слишком старого, чтобы быть живым, города, мне не по себе. Так и сейчас, меня охватывает чувство, что эти дома, в которых уже в два раза меньше жителей, чем было четверть века назад, пялятся на меня пустыми глазницами окон.
Паркуюсь под яблонями у старой советской двухэтажки послевоенной постройки. Тишина, которая здесь кажется просто оглушительной после шумного и суетливого большого города, откуда я приехала, почему-то не успокаивает меня. Здесь она звучит зловеще.
В моей памяти дом выглядел свежее, и сейчас, кинув на него свежий взгляд, я замечаю, что по фасаду расходятся трещины, желтая штукатурка осыпалась, а под козырьком просто опасно стоять. На дверь приклеена листовка в поддержку переизбрания главы администрации, знакомое лицо и размашистая подпись внизу, а еще установлен кодовый замок – наверное, единственное нововведение с тех самых пятидесятых, когда дом был построен. Из грязного окна на втором этаже на меня смотрит хорошо знакомая мне, но заметно сдавшая пожилая соседка, которая все мое детство, в любую погоду, и в дождь, и в снег, сидела на своем наблюдательном посту на скамейке у подъезда. Набираю номер отца.
Он выходит, чтобы встретить меня и, странное дело, здесь, среди старых знакомых с детства стен, выглядит моложе, чем во время его визитов в мой город. Тем не менее, видеть его в этой обстановке запустения и одиночества мне больно.
В подъезде все такие же крашенные зеленой краской стены и два ряда покосившихся металлических почтовых ящиков, видевших лучшие времена. Под лестницей низенькая дверь в подвал, ужасно пугавшая меня в детстве, особенно после случая, когда там умер бездомный мужчина, забравшийся в подвал погреться. Тело обнаружили спустя неделю по чудовищному запаху, который разнесся по всему дому.
Но сразу после того, как мы переступаем порог квартиры номер четыре, такой знакомой и родной, тревога отпускает, и от вида родных давно не виденных мною стен меня накрывает чувство приятной грусти. Это, конечно, невозможно, но мне кажется, что коридор этой крошечной трешки послевоенной постройки стал еще теснее, как будто сжался. В зале все тот же стоявший тут со времен моего детства гарнитур из дивана и двух кресел, а на стенах бабушкины вышитые крестиком натюрморты с букетами сирени и роз. Между вышивками в рамках по центру портрет бабушки все в той же сирени – ее любимые цветы.
– Как доехала? Будешь чай? Я купил твой любимый, зеленый, – суетится папа, пропуская меня через полутемный тесный коридор в кухню.