Софи Ирвин – Советы юным леди по безупречной репутации (страница 55)

– Правда? – с улыбкой перебила его Элиза.

– И я полагаю, будет лучше, если вы вернетесь в Бальфур, – закончил он мысль.

Элиза рассмеялась, решив, что он пошутил. Но он оставался серьезен.

– Наша помолвка вызовет ажиотаж. Вы знаете, Элиза, что это так. Нам этого не избежать.

– Все так, – согласилась Элиза. – Но почему это означает, что я должна вернуться в Бальфур?

– Потому, что тот образ жизни, который вы вели последние несколько недель, – ровным голосом ответил Сомерсет, – уже стал поводом для сплетен. И нам надлежит отвести от вас внимание общества на некоторое время, прежде чем объявить о помолвке.

– Вы так говорите, словно я куролесила по всему городу в одной нижней юбке! – возмутилась Элиза. – Уверяю вас, если бы это было на самом деле, я бы запомнила.

– Рассуждайте здраво, Элиза, – по-прежнему спокойно произнес Сомерсет. – Я пытаюсь вас защитить.

– Я не могу вернуться в Бальфур, – сказала она.

– Что значит месяц-другой покоя, если взамен мы обретем вечное счастье? – утешил ее Сомерсет. – Мы объявим о помолвке в конце лета и осенью сможем тихо обвенчаться.

– Осенью? – переспросила Элиза.

Сейчас только апрель!

– К этому времени ваш траур полностью завершится, – подчеркнул Сомерсет. – А вы когда планировали обвенчаться?

Естественно, ей не приходило в голову, что он будет настаивать на столь строгом соблюдении традиций и приличий. Право, леди Дормер вышла замуж через год после смерти мужа, и, говоря откровенно, ее поступок до сих пор оставался предметом издевок в высшем свете, но…

– А что, если… – сжала она его руки. – Оливер, что, если мы просто обвенчаемся сейчас? Вне зависимости от того, сколько мы прождем, свет отнесется неодобрительно… Что, если мы обвенчаемся и разберемся со всеми последствиями прямо сейчас? По крайней мере, мы будем вместе.

Сомерсет покачал головой:

– Вы знаете, что я не могу. Я не могу подвергать опасности благополучие моей семьи.

Элиза воззрилась на него. Десять лет назад между ними произошел точно такой же спор. Теперь они словно разыгрывали старую пьесу, только поменялись ролями: она побуждала его к смелости, а он говорил о семейном долге.

– Какое это имеет значение? – спросила она. – Разве последствия будут столь уж тяжелыми? Они не могут запретить нам, больше не могут нас разлучить, у них нет власти заставить нас… у них вообще нет никакой власти над нами.

– Это будет неприлично.

– Да пропади они пропадом, ваши приличия! – вскричала Элиза. – Я всю жизнь только тем и занималась, что соблюдала приличия. Довольно, больше не желаю!

– Что за выражения! – отчитал ее Сомерсет. – Это совершенно на вас не похоже. Вы знаете, мы не можем сказать приличиям «пропадите пропадом». Это бросит тень на всю нашу дальнейшую жизнь.

– Я не могу вернуться в Бальфур, – сказала Элиза.

Сомерсет по-прежнему держал ее руки в своих, и она настойчиво потянула их на себя, стремясь подчеркнуть важность своих слов. Она готова потерпеть и подождать до осени, она готова отложить счастье еще на несколько месяцев, но променять свою жизнь здесь на Бальфур? Нет, на это она не согласна.

– Можете, – ответил он, твердо глядя ей в глаза, словно надеясь убедить ее одной лишь силой взгляда. – Должны. Вы поживете тихо несколько месяцев, пока моя сестра не обеспечит подходящую пару для Энни, а потом мы обвенчаемся без шумихи и удалимся в Харфилд. Если мы не будем выставлять себя напоказ и вращаться в свете, недовольство в обществе утихнет, наши семьи не пострадают.

– То есть мне и после свадьбы придется жить оторванной от мира? – потрясенно спросила Элиза и выдернула руки.

– Рассуждайте здраво, – повторил Сомерсет, приходя в раздражение.

– А я рассуждаю здраво, – возразила она. – Просто это очень сильно отличается от того, что я себе представляла. Я думала, мы обвенчаемся в мае, съездим за границу на медовый месяц, проведем следующий сезон в Лондоне, будем посещать музеи и галереи, встречаться с друзьями…

– Но мне претит жизнь в столице, – сказал Сомерсет, хмурясь. – С какой стати, ради всего святого, мы выберем времяпрепровождение в Лондоне, если не обязаны этого делать? Если захотим, можем посещать местные балы. Что такого есть в Лондоне, чего не в состоянии предложить Харфилд?

– Много всего! – без заминки ответила Элиза. – Друзья. Развлечения. Танцы. Искусство. Выберите любое!

Сомерсет издал тихий недоверчивый смешок.

– Неужели вы серьезно? – спросил он. – Я знаю, вам нравится рисовать, Элиза, но это не может стать поводом для расставания. Я предлагаю единственное решение, которое позволит нам быть вместе. Вы должны это понять.

– Мне не просто нравится рисовать, – отрезала Элиза. – Это часть меня. Важная часть.

– Раньше не была.

– Если вы и правда так думаете, значит вы меня не слушали.

Сомерсет потер рукой лицо.

– Рассуждайте здраво, – повторил он в третий раз.

– Вы не пытаетесь найти другое решение!

– Вы никогда не были такой упрямой.

– Что же, когда-то вы считали, что мне не хватает силы духа. Какой вы меня предпочитаете видеть? Я не могу предложить вам и то и другое одновременно.

– Вы требуете неприемлемого.

– Это ваши условия неприемлемы.

– Я не пытаюсь лишить вас счастья! – воскликнул Сомерсет. – Поймите, жертвы необходимы.

– И почему всегда так получается, что жертвы должна приносить только я? – сказала Элиза, всплеснув руками. – Я пожертвовала достаточно, Оливер, и не могу пожертвовать больше.

– Только так мы сможем быть вместе, – подчеркнуто заявил Сомерсет. – Вы должны это понять.

Элиза надолго задержала на нем взгляд.

– Вероятно, вы правы, – сказала она наконец. – Вероятно, это единственная возможность. Дело лишь в том, что я не могу с этим смириться.

– Всего шесть месяцев, – настаивал Сомерсет.

– Всего шесть месяцев… а до этого десять лет. А до этого всегда. Мне надоело ждать дня, когда я начну жить по-настоящему.

– Что вы хотите сказать? – побледнев, спросил Сомерсет. – Вы не… Вы больше не хотите за меня замуж?

Его голос прервался на середине фразы.

– Я вышла бы за вас замуж без промедления, – хрипло ответила Элиза. – Но не на таких условиях. Я не могу вернуться назад.

– Вы стали бы моей женой. Разве оно того не стоит? Ведь мы оба ждали этого столько лет!

Лишь несколько месяцев назад Элиза согласилась бы без всяких раздумий. Она и сейчас хотела бы согласиться. Но она не хотела другого – снова превратиться в ничтожную и мелкую вещицу, снова отказаться от всего: собственного нрава, желаний, полноценной жизни. Даже ради Сомерсета.

Он прочитал ответ в ее молчании. Вскочил и отошел к камину, обхватив руками виски.

– Поверить не могу, что вы разбиваете мне сердце во второй раз, – сказал он наконец, поворачиваясь к ней и горько качая головой. – Поверить не могу, что вы намерены это повторить.

Элизе хотелось свернуться клубочком на диване, прижаться лбом к коленям и предаться отчаянию. Но она встала и посмотрела в глаза Сомерсету со всей прямотой, на какую была способна.

– Тогда я должна была вам отказать ради блага моей семьи, – промолвила она как можно более отчетливо; ей было необходимо, чтобы он понял. – Теперь – ради моего собственного блага.

Произнеся эти слова, Элиза словно исторгла прямо из сердца какую-то очень важную, неотъемлемую его часть. Но она сжала зубы, превозмогая боль. Она говорила правду.

– Полагаю, это не имеет никакого отношения к Мелвиллу? – яростно спросил Сомерсет.

Элиза воззрилась на него.

– Шесть недель назад вы были готовы сказать мне да. Вы из-за него передумали? – настойчиво потребовал ответа собеседник. – Вы его любите?

– Я передумала не из-за него, – прошептала Элиза. – Вы должны мне поверить.

Сомерсет язвительно рассмеялся. Звук был не из приятных.

– Поверить не могу, что он сумел вас одурачить, – сказал граф. – Если бы вы только знали…