Софи Грассо – Петля (страница 3)

Софи поправила воротник блузы — шёлк, цвет слоновой кости, куплен в Милане, но сейчас она чувствовала себя в нём как в мешке. Болезнь делала своё дело: за последний месяц она похудела на шесть килограммов, и даже лучшая ткань не могла скрыть впалые ключицы и слишком острую линию плеч.

В комнате пахло цветами. Свежие пионы в китайской вазе — любимые цветы матери. Софи заказала их специально, зная, что мать обращает внимание на детали. Обращает и делает выводы. «Пионы? Ах, ты помнишь. Это хорошо. Значит, соображаешь ещё».

В коридоре послышались шаги. Цок-цок-цок — каблуки «Лубутан» по мрамору. Ирена Ванье не ходила — она шествовала. Каждый шаг был заявлением, каждое движение — приговором.

Она вошла без стука. Конечно, без стука. Это был её дом, её деньги, её воздух.

— Здравствуй, Софи, — сказала Ирена голосом, в котором не было ни тепла, ни холода. Только оценка.

Ирена Ванье было семьдесят семь, но она не позволяла себе выглядеть на свой возраст. Пластический хирург из Цюриха делал лицо раз в пять лет, и сейчас оно напоминало маску — идеальную, неподвижную, с едва заметными швами у ушей. Волосы, густые цвета шоколада, уложены в безупречную ракушку. На шее — жемчуг. На руках — никаких колец, только обручальное на правом среднем пальце, как дань памяти.

Одета она была в брючный костюм цвета «мокрый асфальт» — ткань, которая стоила больше зарплаты медсестры за год. Идеально сидел, как броня. Ирена Ванье не одевалась, а облачалась в доспехи.

— Здравствуй, мама, — ответила Софи, не вставая с кресла. Это была маленькая, но сознательная непокорность. Встать означало признать превосходство. Она осталась сидеть, сцепив пальцы рук в замок.

Ирена заметила. Всё заметила. Её серые глаза — прозрачные, как лёд на Байкале — скользнули по позе дочери, по её дрожащим пальцам, по тени под глазами, которую не скрыл никакой тональный крем.

— Ты плохо выглядишь, — сказала мать, садясь напротив, в своё любимое кресло с высокой спинкой. — Надеюсь, ты не собираешься умереть раньше меня. Это было бы неудобно. Столько документов переделывать.

Софи вдохнула глубже. Она знала этот приём — ударить больным местом, сделать вид, что это шутка. Рак. Мать превратила болезнь дочери в пункт административного неудобства.

— Я проходила химию, мама. — Голос Софи был тихим, но твёрдым. — Волосы начнут выпадать на следующей неделе. Может, обсудим что-то более важное, чем моя причёска?

— Например? — Ирена взяла с журнального столика блюдце с миндальным печеньем, приготовлено личным поваром, без глютена, как она любила и надкусила ровно половину. Ела она, как птица — крошечными кусочками, растягивая удовольствие.

— Например, Томаш, — сказала Софи, и имя мужа повисло в воздухе, как запах дыма после потушенной сигареты.

Ирена отложила печенье. Вытерла губы салфеткой, на которой был вышит герб семьи Ванье — лев, держащий ключ. Потом посмотрела на дочь так, будто та предложила ей выбросить в окно все акции.

— Ах, твой «блестящий консул», — произнесла Ирена медленно, смакуя каждое слово. — Тот самый, который купил фальшивый диплом в интернете? Тот, который задолжал 30 миллионов евро польскому правительству? Тот, который перевёл со счёта моей внучки Оливии 200 тысяч долларов на свой счёт в банке на Кайманах? Я ничего не упустила?

Софи побледнела ещё сильнее, если это было возможно.

— Откуда ты знаешь про Кайманы?

Ирен позволила себе улыбку, которая не коснулась глаз. Это был жест, который Софи знала с детства — улыбка палача, который только что обнаружил, что у жертвы есть ещё одна неоплаченная виза.

— Дорогая, — сказала Ирена, наклоняясь вперёд, окутывая сладкой парфюмерией «Герлен» — ирис и ваниль, приторные и душные, — я знаю всё. У меня работают лучшие следователи в Европе. Твой муж — мошенник, альфонс и, подозреваю, психопат. Только слепая любовь могла тебе этого не показать.

— Он — отец моих детей, — выдохнула Софи, и на глазах её выступили слёзы — не от обиды, а от беспомощности. — И он единственный, кто меня... кто был рядом, когда ты...

— Когда я что? — перебила Ирена резко, почти выкрикивая слова. — Когда я платила за твою клинику в Швейцарии? Когда я оплатила твою безумную свадьбу с этим нищим лжецом? Когда я каждый месяц перевожу тебе 500 тысяч евро на карманные расходы, чтобы ты не выглядела как нищенка на приёмах?

Каждое слово было ударом хлыста. Софи всхлипнула и закрыла глаза.

— Я не просила у тебя этих денег, — прошептала она еле сдерживая слёзы..

— А кто тебя спрашивал? — Ирена встала, прошлась к окну, и свет упал на её профиль — острый нос, тонкие губы, волевой подбородок. — Я не для того строила империю, чтобы моя дочь ходила в Zara. Ты — лицо семьи Ванье. А твой муж — это пятно на лице. Большое, гнойное пятно!

Повисла пауза. В комнате, кроме тиканья часов «Картье» на камине, слышно было только дыхание — частое, поверхностное у Софи и спокойное, ритмичное у Ирены.

— Я хочу, чтобы ты урезала моё содержание, — вдруг сказала Софи, открывая глаза. — Нет. Я хочу, чтобы ты переводила деньги напрямую мне. На мой личный счёт. Без Томаша.

Ирена медленно повернулась. Впервые за этот разговор на её лице появилось нечто, похожее на удивление.

— Ты просишь меня о помощи? — спросила мать, прищурившись. — Ты, Софи Леруа, которая пятнадцать лет назад сказала мне в лицо: «Ты умрёшь одна, мама, потому что никого не любишь»?

Софи сглотнула комок в горле.

— Да, я прошу тебя о помощи, — сказала она, и голос её сорвался, превратившись в шёпот. — Пожалуйста, мама. Он... он меня пугает. В последнее время он смотрит на меня так, будто я — проблема, которую нужно решить.

Ирена молчала долго. Так долго, что за окном чайка успела прокричать три раза.

Потом она подошла к дочери, наклонилась и поцеловала её в лоб — холодными, сухими губами.

— Я подумаю, — сказала она. — А пока... пришли мне доказательства. Чеки, переводы, смс. Я начну процедуру ограничения его доступа к семейному трасту.

Она выпрямилась, поправила жемчуг, бросила последний взгляд на пионы.

— И купи нормальные цветы, Софи. Пионы пахнут смертью. Азалии были лучше.

Она вышла так же величественно, как вошла. Цок-цок-цок.

Софи осталась одна. Она сжала подлокотники кресла так, что ногти оставили вмятины на дорогой коже. Запах ириса и ванили ещё витал в воздухе — духи матери, смешанные с запахом её собственного страха, который пах горьким миндалём и медью.

Через минуту пришло сообщение от Томаша: «Милая, не забудь подписать доверенность на лондонский дом. Я заеду вечером. Люблю тебя».

Она несколько раз прочитала и не ответила.

Рынок Кастеллане. Два часа спустя.

Старый рынок в это время дня был похож на улей, в котором одновременно работают все пчёлы и никто не слышит соседа. Голоса продавцов сливались в единый гул — на арабском, французском, корсиканском. Пахло оливками, розмарином, свежей мятой, жареным луком, анисом и чем-то сладким — сдобой из пекарни на углу.

Рашид стоял у прилавка с вялеными томатами, делая вид, что выбирает. На самом деле он смотрел на мужчину, который ждал в тени дерева у фонтана.

Мужчина был заметен издалека, не потому что он выглядел чужеродно — нет. А потому что он выглядел слишком правильно для этого места.

Марк Ланже стоял, прислонившись плечом к кроне, и разглядывал толпу с ленивым спокойствием человека, который знает, что он самый сильный в радиусе километра. На нём были бежевые брюки и поло «Лакост» тёмно-синего цвета, которое облегало его тело, как вторая кожа. Кроссовки — белые, безупречно чистые, хотя рынок утопал в грязи.

Лицо его было правильным, даже красивым. Твёрдая линия челюсти, аккуратная щетина, нос с лёгкой горбинкой. Бритый наголо череп блестел на солнце, подчёркивая идеальную форму головы. Когда он повернулся, Рашид увидел татуировку на левом предплечье — корона и два скрещённых меча, символ иностранного легиона.

Этот человек не вписывался в марсельские трущобы так же, как бриллиант не вписывается в мусорный бак. Слишком чистый, здоровый и аккуратный.

Рашид почувствовал, как его пальцы сами собой сжались в кулак.

— Ты Рашид? — спросил Марк, не глядя на него, отвернув голову в сторону витрины. Голос его был ровным и вкрадчивым. Голос человека, который не курит, не пьёт и спит по восемь часов в сутки.

— А ты кто такой, чтобы задавать вопросы? — ответил Рашид, пряча ладони в карманы куртки, сжимая с силой обрез — старый, но верный.

«Если что — я первый», — подумал он, украдкой разглядывая мужчину.

Марк медленно повернулся. Его глаза — светло-карие, почти янтарные — смотрели на Рашида без страха, без агрессии, без вообще каких-либо эмоций. Так смотрят на табуретку, которую нужно передвинуть с места на место.

— Я тот, кто платит, — сказал Марк, и лёгкая улыбка тронула уголки его губ. Улыбка была красивой — голливудская, с идеально белыми зубами. — А ещё я тот, кто может одним движением сломать твою шею, пацан. Поэтому убери руку из кармана и веди себя вежливо.

Рашид не убрал руку. Но и не вытащил обрез. Они смотрели друг на друга несколько секунд — дольше, чем нужно для приветствия, короче, чем для драки.

Вокруг текла жизнь рынка: продавец кричал «Спелые мандарины, сладкие как мёд!», женщина с тележкой ругалась с торговцем рыбой, ребёнок тянул мать за юбку, требуя леденец.