Софи Грассо – Петля (страница 2)

На подоконнике лежал нераспечатанный конверт из банка BNP. Внутри — выписка по счёту, которую она боялась открыть. Она знала, что там. Цифры, которые Томаш называл «операционными издержками». В прошлом месяце он перевёл себе на персональный счёт 640 тысяч евро. «На налоги в Монако», — сказал он, даже не взглянув на неё. Конверт манил и пугал одновременно. Софи протянула руку, коснулась его кончиками пальцев, но тут же отдёрнула — будто обожглась.

В дверь постучали. Два коротких, один длинный. Его стук.

Софи не обернулась. Она посмотрела на своё отражение в стекле — бледная, с резкими скулами, которые мать называла «лошадиными», и густыми русыми волосами, тронутыми преждевременной сединой у висков. В сорок пять она выглядела на шестьдесят. Не потому что болела — рак груди, ранняя стадия, диагноз поставили неделю назад, и она никому не сказала, — потому что внутри неё давно уже ничего не болело. Только пустота. Она провела ладонью по стеклу, словно пытаясь стереть это отражение, но оно оставалось на месте — такое же бледное и чужое.

— Софи, — голос Томаша был мягким, вкрадчивым, как шерсть ангорского кота. — Ты не подписала вчерашние чеки.

Он вошёл без разрешения. Всегда так. Теперь она различала его по запаху: дорогой одеколон «Tom Ford Tuscan Leather» — но с горьковатой нотой пота, который выступает, когда человек врёт. Пахнет страхом или злостью, или тем и другим одновременно.

— Доброе утро, Томаш, — сказала она, наконец поворачиваясь.

Он был красив той опасной красотой мужчины за сорок, который платит личному тренеру за каждый сантиметр мышц и стоматологу в Цюрихе за каждую фарфоровую коронку. Рост — сто восемьдесят пять, плечи — широкие, но шея тонкая, как у хищной птицы. Волосы зачёсаны назад, блестят гелем. Глаза — ледяная голубизна, которая никогда не теплела, даже когда они занимались любовью. Особенно когда они занимались любовью.

Он был одет в идеально сидящий пиджак из фланели, тёмно‑синий, пуговицы из рога и брюки цвета графита. На левом мизинце — золотой перстень с гербом его якобы древнего польского рода. Софи давно знала, что герб фальшивый, заказанный в интернете.

— Я не подписала, потому что хочу понять, — она взяла конверт и встряхнула им в воздухе, как флагом капитуляции. Пальцы слегка дрожали, но она старалась держать руку твёрдо. — Почему школа Оливии стоит 250 тысяч в год, когда счёт из Лиона приходит на 42 тысячи? Остальное — куда, Томаш? На твой НПЗ в Польше, который уже продан за долги?

Он не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только кончик его языка на секунду коснулся верхней губы — жест, который она выучила за пятнадцать лет брака. Он означал: «Сейчас я скажу тебе такую ложь, что ты сама в неё поверишь».

— Душа моя, — он подошёл ближе, взял её за кисть, и его пальцы — тёплые, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями — сжались на запястье с той силой, которая была на грани. Не больно. Предупредительно. — Ты в стрессе из‑за анализов. Я чувствую твою тревогу и опасение. Пойдём в сад, я закажу нам лимонады?

Она выдернула руку. Резко, почти грубо.

— Не уводи от темы. Моя мать урезает моё содержание. Она звонила вчера. Сказала, что я «некомпетентна распоряжаться даже карманными деньгами». И она хочет посадить нашего адвоката в совет директоров траста.

Томаш сделал шаг назад. Теперь на его лице появилось нечто живое. Это был не гнев. Это был страх. Тонкий, как паутина, но она его учуяла — по запаху. Запах страха у Томаша Новака пах потом и металлом. Как будто он перебирал монеты в кармане.

— Твоя мать, — тихо сказал он, и каждый слог был как выстрел резиновой пулей, — хочет нас разорить. Унизить. Вышвырнуть на улицу. Она сказала мне в прошлый ужин: «Ты, Томаш, всего лишь сперматозоид моей дочери». Ты знаешь это?

Софи закрыла глаза. Она вспомнила тот ужин. Скатерть из белого льна, хрусталь «Baccarat», запах трюфельного ризотто. И мать, сияющую в жемчугах, бросающую эти слова, как кости собакам. Губы её дрогнули, но она сдержалась — не позволила эмоциям прорваться наружу.

— Она не права, — прошептала Софи. — Но она — моя мать.

— Она — змея, которая задушила твоего отца, отсудила империю и теперь душит тебя, — его голос вдруг стал пронзительно‑нежным, как у священника на исповеди. — Софи, посмотри на меня.

Она посмотрела. Его глаза — боже, какие они были голубые сейчас — смотрели с такой болью, что сердце кольнуло.

— Я умру, — сказал он, — если она заберёт твою свободу. Я убью за тебя, понимаешь? За тебя. За наших детей. За тот единственный раз, когда ты улыбнулась мне на пляже в Антибе пятнадцать лет назад.

Его рука поднялась к её щеке. Пальцы пахли кожей, табаком «Данхилл» и сладковатым запахом дыни — это гель для рук от «Аэсоп», который он носил в кармане.

— Только скажи слово, — прошептал он, — и я всё устрою.

В этом «всё» было что‑то такое, от чего Софи захотелось вымыть лицо ледяной водой. Она отстранилась, подошла к окну и провела пальцем по стеклу — там, где снаружи, на бульваре, медленно ехал велосипедист в жёлтой майке.

— Что именно ты предлагаешь, Томаш? — спросила она, не оборачиваясь.

Он молчал три секунды. Потом Софи услышала, как он достаёт из кармана пиджака телефон, что‑то быстро печатает и убирает обратно.

— Ничего, — ответил он уже другим голосом — спокойным, будничным, как будто они обсуждали меню завтрака. — Просто помни: я всегда рядом. Даже когда ты этого не замечаешь.

Он вышел так же бесшумно, как и вошёл. Оставил после себя запах тусклого табака, лжи и мужского одеколона, который стоил тысячу евро за флакон.

Софи осталась одна. Она сжала конверт из банка так, что побелели костяшки. Потом разорвала его пополам, потом на четыре части, потом на восемь, и бросила обрывки в камин, где уже тлели вчерашние поленья. Бумага горела с кислым запахом, который напомнил ей клинику, где брали биопсию.

Она села на пол, прямо на холодный мрамор, и впервые за много лет позволила себе заплакать. Тихо. Беззвучно. Слезы капали на паркет, пахнущий воском и чьей‑то давней радостью.

Внизу, в саду, зацвело лимонное дерево. Его запах — свежий, горьковатый, с примесью надежды — проник в открытую форточку и смешался с горечью её слёз.

Глава вторая. Здесь никто не станет богатым!

За два месяца до убийства.

Рашид аль-Джебель проснулся от запаха жареной рыбы.

Это был не тот утончённый аромат, который подают в ресторанах Старого порта с видом на Нотр-Дам-де-ла-Гард. Нет. Это был запах дешёвой скумбрии, которую жарили на прогорклом масле прямо во дворе, где сохло бельё и бегали крысы. Запах въелся в стены его комнатушки на третьем этаже дома без лифта, смешиваясь с запахом аниса и сырости.

Рашиду было двадцать три года. Он был опасно красив, острые скулы, смуглая кожа цвета крепкого чая, глаза оттенка горького шоколада — внимательные, всегда в движении, как у ящерицы. Короткие, жёсткие волосы торчали ёжиком, на шее виднелась татуировка «корона».Только он был «Король ничего» и это была основная его проблема.

Сейчас он лежал на продавленном матрасе, поверх которого была натянута простыня в жёлтых пятнах. На стене напротив висела фотография матери — она умерла два года назад, от передозировки, в этом же квартале. Рашид не плакал на похоронах. Он тогда сказал друзьям: «Она ушла туда, где нет запаха рыбы».

Но рыба была везде. Она преследовала его по утрам, она липла к одежде, она пропитывала его единственную куртку-пуховик, которую он носил даже в мае, потому что под ней можно было спрятать обрез.

Телефон завибрировал под подушкой. Рашид не глядя нажал на зелёную кнопку.

— Ты спишь ещё? — голос Гаспара Моро, его напарника, был хриплым со сна, но в нём слышалось напряжение. — Есть работа. Встречаемся на старом рынке. Скажем, через час.

— Кто заказчик?

— Не ссы. Уважаемый человек. Марсельские связи. Заплатят хорошо — сорок штук просто за знакомство.

Рашид сел на кровати. Сорок тысяч евро. Это больше, чем он заработал за последний год. На эти деньги можно купить новую жизнь: документы, билет до Барселоны, снять квартиру, где не пахнет рыбой.

— Скажи адрес, — произнёс он бодрым голосом резко встав с кровати.

Когда он вышел на улицу, солнце уже поднималось над крышами, превращая мусорные баки в золотые троны. Квартал Кастеллане жил своей утренней жизнью: старухи в хиджабах несли хлеб, дети гоняли мяч между припаркованными машинами, запах жареной рыбы смешивался с запахом анисовой настойки из кафе «У Ахмеда».

Рашид прошёл мимо стены, на которой кто-то написал баллончиком: «Здесь никто не станет богатым». Он усмехнулся и ускорил шаг.

Вилла Софи, Вильфранш-сюр-Мер. Тот же день.

Софи Леруа сидела в гостиной, которая была больше, чем весь дом её детства в Лионе. Потолки — четыре метра, люстра из муранского стекла, паркет из палисандра, натёртый до зеркального блеска. За огромными окнами — Средиземное море, синее и спокойное. Но Софи не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, которые почему то дрожали выдавая её состояние.

Мать приедет с минуты на минуту. Ирена Ванье никогда не опаздывала. Её пунктуальность была формой террора: если ты не готов за десять минут до назначенного времени — ты неудачник, ничтожество, кусок дерьма на её белых кедах.