Смирнов Виктор – Потаённое братство (страница 1)
Смирнов Виктор
Потаённое братство
Виктор Смирнов
ПОТАЁННОЕ БРАТСТВО
✦ ✦ ✦
Часть первая
НАУКА ОДОЛЕНИЯ
Часть вторая
ЗА ТРИ МОРЯ
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАУКА ОДОЛЕНИЯ 3
Глава первая. КОГО НЕЧИСТЫЙ ПРИНЁС? 4
Глава вторая. КРАСНОЕ УТРО 7
Глава третья. СЕЧА У ОЗЕРА 10
Глава четвёртая. ДВЕ СИРОТЫ 13
Глава пятая. ЧЁРНАЯ РИЗА 17
Глава шестая. СТРЕЛА 21
Глава седьмая. КНЯЗЬ ПРИХОДИТ К СТАРЦУ 25
Глава восьмая. ТРИ ДРУГА И БАСКАКИ 31
Глава девятая. ДОВОЛЬНО ИГА 36
Глава десятая. НАУКА ОДОЛЕНИЯ 39
Глава одиннадцатая. СТОРОЖА 42
Глава двенадцатая. ПРОЩАЛЬНЫЙ ХОРОВОД 45
Глава тринадцатая. СТРОЕМ НА ДОН 48
Глава четырнадцатая. ПЕРЕСВЕТ И ЧЕЛУБЕЙ 51
Глава пятнадцатая. ЗАПАДНЯ 56
Эпилог. ПОСЛЕ ГРОЗЫ - СВЕТ 60
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗА ТРИ МОРЯ 63
Сказ первый. ОТРОК И СТРАННИК 64
Сказ второй. ОБОЗ ИДЁТ НА ПОЛДЕНЬ 68
Сказ третий. ГОРОД ТЫСЯЧИ ОГНЕЙ 72
Сказ четвёртый. ТРИ МОРЯ 81
Сказ пятый. ОБИТЕЛЬ У НЕБЕСНОЙ ГОРЫ 89
Сказ шестой, последний. ВОЗВРАЩЕНИЕ МАСТЕРА 99
СЛОВАРЬ СТАРИННЫХ СЛОВ 112
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НАУКА ОДОЛЕНИЯ
Моему учителю - доктору психологических наук, профессору, проректору по научно-исследовательской работе Восточно-Европейского Института Психоанализа. Автору более 100 научных работ, книг, учебных и учебно-методических пособий - И.А. Воронову посвящается.
Глава первая
Темень стояла такая, какая бывает только в конце лета, в безлунную ночь: наверху - всё небо в звёздах, а внизу, на земле, - хоть глаз выколи. Ни огонька вокруг, ни отсвета.
Звёзды в ту ночь высыпали все, сколько их есть, - крупные, спелые, августовские: иная горит и переливается, как роса на острие колоса, иная сорвётся вдруг - и чиркнет наискось через полнеба. А под звёздами, невидимая, дышала тёплая земля: за день надышалась она зноем досыта и теперь отдавала тепло помалу назад - небу, травам, спелым хлебам. И пахла ночь так, как пахнет она только раз в году, в самую страдную пору: сухим колосом, мёдом отцветающих трав, тёплой дорожной пылью и дальней свежестью воды - не надышишься.
И не молчала ночь - ночь пела. В сочных травах на тысячу голосов звенела саранча, и звон её был так ровен, так вечен, что ухо переставало его слышать, как перестаёт человек слышать собственное сердце. Ухнул филин в дальнем бору - и стих, и от его уханья тишина сделалась только глубже. Прошуршала мышь в соломе - и замерла. Плеснула рыба в невидимой воде - и снова гладь. Спало всё: и вода, и травы, и птицы в гнёздах, и ветер спал, свернувшись где-то в лощине. Одна ночь не спала - стояла над миром, сторожила его сон да пересыпала из ладони в ладонь свои звёзды.
Тук.
Стук был негромкий, осторожный - косточкой по дереву. И, чуть погодя, ещё: тук-тук.
И тогда из самой черноты отозвался голос - сонный, ворчливый; да не со зла ворчливый, а по-дедовски: так ворчит старик, которого подняли с тёплой лавки, - сердится, а сам уже жалеет того, кто в такую пору под окном стоит:
- Кого нечистый принёс?
И тотчас ответил из тьмы другой голос - мирный, вполголоса, чтобы спящих не будить:
- Не поминай нечистого на ночь, хозяин, - не к нам он. Паломники мы, к святым местам идём. Пусти, Бога ради, переночевать: издалека бредём, подустали. Ничего, кроме ночлега, не спросим - свой хлеб едим - и с тобой разделим за доброту твою.
Голос был немолодой и ровный, будто мельничный жёрнов на малом ходу: слово к слову ложится, не спешит и не спотыкается. Худые люди ночью так не говорят: худой человек либо шёпотом сипит, либо горло дерёт. А этот говорил, как хлеб резал.
В темноте скрипнули половицы, глухо стукнули об пол босые ноги: дед Матвей - его это голос спрашивал про нечистого - кряхтя поднялся с лавки. Старику в своей избе и темень не помеха: прошёл, нигде не задев, нашарил у печи лучину, дунул на уголёк в горнушке - уголёк ожил, затеплился, - и по стенам качнулся первый алый свет.
Проступила из тьмы изба: длинные лавки вдоль стен, выскобленный добела стол, тёмный лик образа в красном углу, пучки сухих трав под потолком, тёплый бок печи. Проступил и сам хозяин - маленький, сухонький, борода серебряным веником, а глаза из-под косматых бровей - как две искорки от той же лучины. Он оправил рубаху и отодвинул засов:
- Располагайтесь с миром. Все спят у меня. Двери в этом доме всем добрым людям открыты.
- Ну и мы ляжем, не обременим, - ответили с крыльца. - Спокойной ночи тебе, хозяин, и дому твоему.
И вошли.
А стояла та изба крайней в деревне, на высоком холме над озером, - только не видать было в безлунье ни холма, ни озера: лежала внизу вода чёрным зеркалом и тихо перебирала в себе звёзды. Спало в деревне всё крепким хлебным сном: рожь кругом дозрела, наливная, усатая, назавтра всем миром собирались зажинать. И вот ведь чудное дело: ночных гостей не услыхала ни одна живая душа - ни одна собака на всей улице не взлаяла. Это отчего же? Собаки в Заозерье строгие, чужого за версту чуют - а тут смолчали все до единой. И дедов пёс Полкан в сенях - вот диво - не забрехал: заворчал было спросонья, поднял ухо, а потом вдруг застучал хвостом по полу, будто свои пришли.
Алексашка, дедов внук, от стука проснулся. Проснулся - и лежал теперь на печи тихо-тихо, не дыша, а сам весь, с макушки до пяток, обратился в одно большое ухо да в два сорочьих глаза - вострых, цепких: что схватят, того уж не выпустят.
Вошло гостей семеро, и все - в чёрном. В долгих, до самых пят, тёмных одеяниях, каких в Заозерье не нашивали: не кафтан, не зипун, не свитка - а будто сама ночь наброшена на плечи да перехвачена у пояса простым вервием. На головах - глубокие дорожные башлыки; лиц под ними не видать, одни бороды. За плечами - скатки, в руках - посохи: у иных простые, а у двоих - длинные, в полный рост, тёмного дерева, отполированные ладонями до тихого блеска.
Но чуднее одёжи было другое: как они шли. Семь взрослых мужиков вошли в избу - а изба того и не заметила. Ни одна половица не скрипнула, ни одна лавка не охнула, ни один посох не стукнул об пол. Только огонёк лучины качнулся семь раз - посчитал гостей - и успокоился.
Первым вошёл тот, с жёрновым голосом, - и откинул башлык. Был он сед как лунь, борода надвое, плечи широкие, дорожной пылью припорошенные; а красному углу поклонился низко и легко, по-молодому. За ним кланялись и остальные - народ всё больше крепкий, кряжистый, с тяжёлыми работными руками. Расстелили свои скатки по полу рядком, у стола и вдоль лавок, - и легли тихо, как вода в берега.
А последним вошёл молодой.
Этот был не как все: худой, ростом невелик, из себя неказист - в толпе встретишь, не оглянешься. Он на пороге приостановился, чуть повернул голову - и постоял так, к ночи прислушиваясь, будто ночь ему что-то договаривала, а он дослушивал. Потом затворил дверь - беззвучно, как дыхание, - поклонился красному углу и лёг у самого порога, где сквозит и дует, где никто по доброй воле не ложится. Посох положил рядом, по правую руку.
И тут, при догорающей лучине, углядел Алексашка на том посохе, у самой рукояти, резаный знак: волну. Не крест, не птицу, не зверя лесного - волну, воду бегучую, три гребешка. Углядел - и запомнил: сорочий глаз, он такой.
А ещё - один из гостей, укладываясь, повернулся на бок, и под чёрным его одеянием глухо, коротко звякнуло. Дзынь - и смолкло, будто ладонью прижали.