Смирнов Виктор – Потаённое братство (страница 4)
Молодой отыскал обоих у свежих крестов и присел перед ними на корточки, чтобы глаза были вровень.
- Не плачь, дитя: слезами землю не подымешь, - сказал он Андрейке, и голос его был тих, как всегда, а слышен весь. - И ты, молчун, не молчи так: молчанием её тоже не подымешь. Пойдёмте со мной. Научу вас, как за родную кровь стоять - чтоб ни один ворог более над сиротской долей не смеялся.
Санька поглядел на него долго - по-взрослому, снизу вверх и всё же вровень. Потом отошёл к порогу родной избы, поднял с земли кривую саблю - она была ему велика, тяжела, не по руке - и принёс, волоча остриём по земле борозду.
- Брошу в озеро, - сказал он. Голос у него был сухой, как жнивьё.
- Нет, - сказал молодой и покачал головой. - Носи. Только уговор: не для мести носи, а для памяти. Месть - она как этот клинок: кривая. А память - прямая. Понесёшь?
Санька кивнул. И над лбом его, где вчера ещё было русо, светлела теперь узкая прядь - белая, будто мукой от жёрнова присыпало.
Тут же, у крестов, переминался с ноги на ногу Алексашка, а при нём - Полкан, тощий, подпалённый, с обгорелым ухом. Идти Алексашке было некуда, и он это знал, и все это знали.
- А нас… - начал он и не докончил.
- Идём, - сказал молодой прежде, чем договорено было. - Вода тебя знает.
* * *
Уходили под вечер, на полдень, гуськом по меже: впереди шестеро в чёрном со скатками, за ними Санька с саблей через плечо, Андрейка с отцовой шапкой в руках, Алексашка с Полканом - а замыкал молодой, и на посохе его, у самой рукояти, темнел резаный знак: волна. Рожь - что уцелела - кланялась им вслед.
А озеро за их спинами укладывалось опять в свои берега - тихое, чистое, ни морщинки.
Вода уснула.
Глава пятая
Тук. Тук-тук.
Только теперь это был не ночной стук в окно и не сполох беды. Это пел в глухом лесу топор.
Шли они от Заозерья долго - сперва межами, потом просёлками, потом и вовсе без дорог, всё на полдень да на восход, - и лето за ту дорогу истлело, как истлевает костёр: август дожёг себя дотла, и лес встретил их уже в золоте. Куда шли - знал один молодой. Он не искал села побогаче и обители поукромнее; он слушал. Станет у ручья - слушает. Подымется на холм - слушает. И качнёт головой: не то.
А на холме Маковце, где лес стоял так густо, что и ветер продирался сквозь него шёпотом, он остановился и долго стоял, закрыв глаза.
- Здесь, - сказал наконец.
- А чего здесь-то? - не утерпел Алексашка. - Тихо, как в ухе.
- То-то и оно, - сказал молодой. - В тихом месте вода говорит. А в шумном - и колокола не слыхать.
И верно: под холмом, в овражке, из-под серого камня бежал родник - малый, с ладонь, а живой и звонкий. Молодой напился из него первым, поклонился воде - а после вырезал ножом на старом дубу над оврагом знак: волну. Ту самую, что на посохе: воду бегучую, три гребешка.
С того дуба и пошла обитель.
Рубили кельи всю осень. Молодой плотничал так, что поглядеть приходили бы за сто вёрст - кабы знал кто про этот холм: топор в его руках не рубил, а пел, и брёвна ложились в паз с первого раза, как слова в хорошую песню. Шестеро чёрных братьев работали молча и споро; мальчишки таскали мох да щепу; Полкан гонял по холму белок - для порядку.
- А молиться когда ж? - спросил как-то Алексашка, глядя, как молодой тешет венец. - Утром молились, а весь день - топором да топором.
- А ты думал, я что делаю? - сказал молодой, не разгибаясь. - Иные молитвы, малый, топором читаются.
К первым холодам стояли на холме три кельи да часовенка - малая, в шесть венцов, а тёплая, как рукавица. Пахло в ней свежей смолой, и смола на брёвнах выступала капельками - янтарными, светлыми: лес плакал по-хорошему, по-строительному.
Медведь пришёл ночью, в самое глухое время.
Сперва был звук: хрустнуло в овраге - тяжко, не по-заячьи. Потом задышало за стеной - большое, ровное, в два человечьих дыхания одно. Потом стена - добрая, из свежих брёвен стена - заскрипела: об неё чесались.
Полкан забился под лавку и оттуда храбро зарычал. Андрейка сел на постели белее рубахи. А Санька - Санька уже стоял у стены, и в руках его была кривая сабля, снятая с гвоздя.
- Погоди-ка, - сказал молодой и опустил его руку ладонью - мягко, как задувают свечу. - Не всякий, кто в темноте дышит, - ворог. Иной - гость.
Он взял с полки последний ломоть - хлеба у них к той поре оставалось на донышке - и вышел в ночь. Мальчишки прилипли к оконцу, дыша через раз.
У крыльца, в звёздном свете, сидел медведь. Большой, как копна, тощий с осени, - и глядел на молодого снизу вверх, по-собачьи склонив башку. Молодой протянул ему ломоть на раскрытой ладони.
- Ешь, гость. Чем богаты.
Медведь понюхал, взял хлеб с ладони - бережно, губами, как лошадь берёт, - съел и вздохнул. И остался.
- Он же нас съест! - шёпотом закричал Алексашка, когда молодой воротился. - Он же зверь!
- Не съест, - сказал молодой. - Он голодный, а голодного кормят. Запомни, малый: накормленный сосед лучше воёванного.
Наутро медведь топал вокруг келий хозяином - проверял, всё ли ладно. Топал он знатно, на весь холм.
- Ишь, топает… - сказал Алексашка уважительно. - Топ да топ. Потап и есть.
Так и стал Потап. Хлеба ему выносили теперь каждый день - а он за то стерёг холм лучше всякого тына, и волчьи стаи первую пору обходили Маковец стороной.
* * *
По первому снегу пришёл на холм старый игумен Митрофан - из дальней пустыни, седенький, лёгкий, как первый снег и есть. Три дня он жил в обители, глядел, как живут; на четвёртый затеплили в часовенке все свечи, какие были.
Что там было - мальчишек не пустили, малы ещё. Слышали только пение - долгое, строгое, от которого щипало в носу; а после увидали: вышел из часовни их молодой в новой чёрной ризе, и лицо у него было такое, будто он издалека вернулся. Будто шёл-шёл всю жизнь - и дошёл.
- А… как звать-то тебя теперь? - спросил Андрейка робко.
- Мир звал Варфоломеем, - сказал молодой, и мальчишки впервые услыхали это имя. - Ныне - Сергий. Имя переменил, а сердце то же: людей беречь.
Санька повторил про себя оба имени - как в ларец убрал. Сергий. Отец Сергий.
А по весне на холм стали приходить люди. Кто с горем - тех Сергий выслушивал у родника, и уходили они легче, чем шли. Кто с силой да без места - те оставались: рубили себе кельи, вставали в братний ряд. И для каждого у Сергия находилось дело по руке: кому топор, кому книга, кому - тихая наука, про которую в миру не рассказывали.
Мальчишек он до железа не допускал - и не серчать на то было нельзя, и серчали.
- Когда ж за сабли, отче? - не выдержал раз Санька. Сабля его так и висела на стене кельи, и он, проходя, всякий раз на неё глядел.
- Рано, - сказал Сергий, не оборачиваясь. Он всегда видел, кто куда глядит, хоть бы и спиной стоял. - Сперва - ведро.
И была им наука: носить от родника в гору полные вёдра - да так, чтобы воду не разбудить: «полное ведро неси, как спящего брата». Стоять на бревне через овраг - сперва просто стоять, после ходить, после ходить с ведром, а после - с закрытыми глазами: «ноги пусть глядят, у них своих глаз двадцать». Сидеть у родника тихо-тихо, покуда белка на плечо не сядет: «вот когда лес тебя за своего примет - тогда и разговор начнём». Вместо заморского чая грелись сбитнем, и Алексашка божился, что от сбитня наука идёт вдвое.
А у ручья, где намерзал по краям первый ледок, Сергий показал им камышину: мороз давил её, гнул к самой воде - а она кланялась и вставала, кланялась и вставала.
- Гляди, Санька: дуб вон треснул, а тростинка живёт. Будь тростинкой, покуда буря. Дубом успеешь.
* * *
А в самую глухую пору той первой зимы обитель испытали.
Сергий с двумя братьями ушёл в дальнее село за мукой - и заночевать бы им день да вернуться, но упала метель, и не стало ни дорог, ни неба. На холме остались четверо братьев, трое мальчишек, Полкан да Потап, спавший свою медвежью зиму в яме под елью.
Волки пришли на вторую ночь. Голод пригнал их: вой встал сперва далеко, по-за оврагом, потом ближе, потом со всех сторон разом - тонкий, злой, на многие голоса. Полкан ощетинился весь и рычал, не переводя духу. Меж чёрных стволов, там, куда не доставал отсвет, зажглись и поплыли парные зелёные огоньки.
И тогда сделалось в обители то, чему Сергий цену знал наперёд, а мальчишки узнали в ту ночь.
Санька взял у сеней рогатину - ту, что тесал по дедовой памяти, - и встал у дверей, где щель широка. Стоял, как отец стоял, как дед Матвей стоял: молча, крепко, всю ночь - и рука не дрогнула ни разу. Андрейка держал у оконца огонь - лучину за лучиной, ровно, не давая тьме сомкнуться, - и пел. Само у него запелось, как на погосте пелось, только теперь не плач, а другое: колыбельную, мамкину, тихую. Голос его не дрожал - дыхание держало голос, как учено. А Алексашка носился от стены к стене с колотушкой и бил в неё то тут, то там, то у ворот, то у клети - так, что послушать со стороны, ходило по обители человек двадцать сторожей, и все злые.
К утру вой отодвинулся, поредел - и стих. Метель легла. А в полдень воротился Сергий с братьями и мукой - и первым делом обошёл холм кругом, читая снег, как книгу: вот тут ходили, вот тут сидели, вот отсюда глядели - а ближе следа нет.
- Бой был? - спросил он.
- Не было, отче, - сказал Санька.
- Был, - сказал Сергий. - Самый первый ваш. И выигран чисто: все живы - и вы, и они. Страх держать - вот первая ратная наука, а вы её за одну ночь прошли.