Славич Мороз – Ах, эта проказница Лили. Калейдоскоп (страница 1)
Славич Мороз
Ах, эта проказница Лили. Калейдоскоп
Пролог, или "Пятница, тринадцатое, на Кузнецком мосту"
А теперь, дорогие читатели, налейте себе чаю покрепче, приглушите свет и приготовьтесь к маленькому, но изящному вранью. Потому что вся эта история началась не с Марка, не с Абрама и даже не с первого предательства. Она началась с того, что в одну прекрасную (или ужасную – это как посмотреть) пятницу, тринадцатого числа, наша героиня Лили совершила роковую ошибку. Она вышла на прогулку.
Не подумайте, что она была суеверной. Лили верила только в себя, в удачу (которую, как известно, делают руками) и в то, что чёрная кошка, перебежавшая дорогу, – это просто зверек неудачного окраса, которого стоит пожалеть, накормить и даже погладить. В тот день её жизнь была похожа на идеально сбалансированный коктейль: брак с Марком, дизайнером с глазами верного спаниеля, золотыми руками и светлой душой; успешная карьера в театре; и внутри – сладкое, тёплое чувство, что мир – это шкатулка с драгоценностями, и вот-вот её крышка откроется специально для неё.
Они с Марком жили душа в душу. Да-да, представьте себе. Не скандалы на пустом месте, не тайные смс-ы, не вздохи в подушку и пароли в телефоне. Были совместные завтраки, когда он жарил яичницу в форме сердца (ну, почти в форме сердца), а она смеялась над его шутками. Были прогулки под дождём под одним зонтом, когда разговаривать было не нужно. Была та самая, пресловутая тихая гавань, о которой мечтают в умных книжках и так боятся на самом деле – а вдруг заскучаешь? Но Лили не скучала. Она наслаждалась. Как наслаждается человек, нашедший после долгих скитаний свой диван. Уютно. Спокойно. Превосходно.
И вот, в этот самый день душевного равновесия, она, нагуливая аппетит перед ужином с мужем, вышла на Кузнецкий мост. Было ровно тринадцать часов тринадцать минут. Цифры, которые потом будут мерещиться ей в кошмарах.
И тут случилось нечто… технически невозможное. Оживлённая магистраль, вечно забитая машинами и прохожими, вдруг опустела. Не постепенно, не «ой, стало пореже». А так, будто гигантский пылесос сверху всосал в себя все такси, весь офисный планктон с ланч-боксами, всех бабулек с тележками. Звуки города – гул, гудки, смех – стихли, словно кто-то выдернул вилку из розетки вселенского шума. Наступила звенящая, абсолютная тишина. Солнце продолжало светить, но свет стал плоским, как в плохо раскрашенной открытке. Лили замерла посреди моста, одинокая, как последний человек на планете. И ей стало не по себе. Не от страха даже, а от чувства глубокой, экзистенциальной нелепости. «Неужели, – мелькнула у неё мысль, – я так сильно заигралась в „счастливую жену“, что Вселенная решила меня протестировать на одиночество?»
И тогда она появилась.
Из ниоткуда, из дрожащего марева жаркого асфальта. Дама. Не женщина, не девушка – именно Дама. Одетая в платье цвета кофе с молоком, фасона очень устаревшего. Шляпка с вуалью, перчатки выше локтя. Она была похожа на ожившую фотографию из журнала мод начала 20-го века, которую кто-то неосторожно вклеил в современный городской пейзаж.
Дама подошла к Лили беззвучно, будто скользила по гладкому паркету на каучуковых колесиках. Остановилась и заглянула ей в глаза. Глаза у неё были очень светлые, почти прозрачные, и в них не отражалось ни небо, ни город – только лицо Лили, искажённое изумлением.
И Дама засмеялась.
Этот смех нельзя описать словами. Сначала он звучал как лёгкий треск тонкого льда под ногой – от него кровь в жилах Лили буквально застыла. А потом смех перешёл во что-то бархатное, глубокое, вибрирующее, от чего эта самая кровь ринулась обратно, ударила в виски горячей волной, и Лили почувствовала дикое, неконтролируемое желание засмеяться в ответ. Захлебнуться этим смехом, утонуть в нём.
– Tu cherches le bonheur, ma petite? – спросила Дама, и её голос звучал как шуршание шёлковой подкладки. (Ты ищешь счастья, дитя моё?)
Лили, никогда не знавшая французского, вдруг поняла её. И, сама того не желая, кивнула.
– Il est si proche… et si fragile, – Дама провела в воздухе пальцем в перчатке, будто рисуя невидимую дугу. (Оно так близко… и так хрупко). Её взгляд скользнул по обручальному кольцу на пальце Лили, и в её прозрачных глазах вспыхнула какая-то смесь жалости и насмешки. – La vie est un spectacle. Mais qui d'entre nous est l'acteur et qui est le spectateur ? (Жизнь – это спектакль. Но кто из нас актёр, а кто – зритель?) Dépêche-toi! Le temps passe vite (Торопись! Время ускользает быстро)…
И прежде чем Лили успела что-то сообразить, дама сделала лёгкий, почти невесомый жест рукой – будто сбрасывала с перчатки невидимую пыльцу. И растворилась. Просто перестала быть. В ту же секунду на мост с рёвом обрушилась реальность: завыли клаксоны, хлынула толпа, загремели колёса по брусчатке. Лили стояла, оглушённая, как после выстрела над ухом.
Она огляделась. Никто вокруг не видел ничего странного. Просто задумавшаяся девушка посреди тротуара. Но что-то внутри перевернулось. Словно кто-то взял её уютную, гармоничную жизнь – эту самую шкатулку, – слегка встряхнул её, и все драгоценности внутри перемешались, а некоторые, самые ценные, и вовсе куда-то провалились.
С этого дня всё пошло наперекосяк. Точнее, не «наперекосяк», а как-то… иначе. Тихая радость от совместного ужина стала казаться пресной. Верный, любящий взгляд Марка теперь казался прилипчивым и немного утомительным. А мысль о том, что этот спектакль под названием «Счастливый брак» будет идти десятилетиями, стала вызывать тихий, но настойчивый ужас. Ей захотелось… большего. Остроты. Восторга. Восхищения, которое бьёт в голову, как шампанское. Дофамина, того самого, что заставляет чувствовать себя живой, а не просто благополучной.
И она его нашла. О, да. Она нашла его везде: в аплодисментах после удачной роли, в жадных взглядах незнакомых мужчин, в щекочущем нервы флирте с покровителем, в дорогих подарках, которые пахли не любовью, а властью. Она превратилась в охотницу. Изящную, умную, безжалостную. И чем дальше, тем больше ей казалось, что та Дама на мосту не предостерегала её, а благословила. Дала тайную сноровку: видеть жизнь как бесконечную премьеру, где главная роль – твоя, а все остальные люди – лишь статисты или партнёры по сцене, которых можно и нужно менять по ходу действия.
Кем же была эта загадочная француженка? О, в Москве ходят легенды. Старожилы, попивая коньячок в тихих арбатских кабачках, расскажут вам про Жужу – манекенщицу и модистку, любовницу купца-миллионщика Саввы Морозова. Про её лавку белья где-то тут, на Кузнецком. Про то, как она узнала о смерти возлюбленного из крика газетчика и тут же попала под колёса встречной кареты. И про её призрак, что с тех пор бродит в этих местах, неся с собой странное проклятие: встретившим её девушкам он сулит разлад с любимыми, а журналистам и газетчикам – скорую погибель.
Смешно, не правда ли? Готические сказки для туристов. Лили бы только презрительно усмехнулась, услышав такое. Она – дитя прагматичного века, где всё имеет цену и объяснение. Где призраков не бывает, а бывают лишь игры подсознания, гормональные сбои и удачно подвернувшиеся обстоятельства.
Но вот что любопытно: с той самой пятницы она больше никогда не носила то самое обручальное кольцо. Сначала оно стало «мешать на репетициях», потом «царапалось о сумку», а потом просто «перестало сочетаться со стилем». Оно лежит где-то на дне шкатулки, среди другой бижутерии. Холодное, немое, как предмет из чужой, непонятной жизни.
Так что, дорогие читатели, решайте сами: было ли то мистическое совпадение, помутнение рассудка от жары или всё-таки тонкая, ядовитая шутка истории, которая через столетие решила повторить свой излюбленный сюжет – о том, как поиск «большего» счастья оборачивается потерей того единственного, что это счастье и составляло?..
А наша история – она как раз об этом. О девушке, которая однажды перестала быть просто Лили и решила стать Звездой, Богиней, Охотницей. И о том, что происходит, когда ты так увлекаешься ролью, что забываешь, где заканчивается сцена и начинается настоящая жизнь. И по какому мосту назад уже не пройти. Даже если очень захотеть.
Глава первая: «Оттепель»
За окном бушевала февральская оттепель 20-го года двадцать первого столетия нашей эры – да, да, не весенняя оттепель, а февральская. Подлая, двуличная пора, когда сосульки, словно стеклянные кинжалы, падали с крыш, угрожая жизням случайных прохожих, а под ногами хлюпала грязная каша из растаявшего снега и городской грязи. Пора, когда миром правит ОРЗ, и люди шарахаются друг от друга при любом чихе. Воздух был влажным и пронизывающим, словно сама природа сочувствовала Лили, закутавшейся в бархатный халат цвета спелой вишни и наблюдавшей за этим безобразием из окна своего уютного гнезда.
Лили была обескуражена. Не просто расстроена или обижена – нет, она была именно обескуражена, как актриса, забывшая текст в самый кульминационный момент спектакля. Марк её не любит, тот самый Марк, которого она и сама разлюбила. Мысль, нестерпимо болезненная, упала в её сознание, как та самая сосулька на капот припаркованной иномарки. Ещё бы, ведь он смотрел на Мари! Ну, смотрит и смотрит – Мари их общая подруга, это в порядке вещей. Но дело не в этом, а в том, как он смотрел! С тем самым подтекстом, с той медлительностью взгляда, которая говорит не «привет, как дела?», а «твои губы – как лепестки магнолии, и я хотел бы читать тебе стихи, губы в губы, предварительно сняв с тебя всё лишнее».