Славич Мороз – Ах, эта проказница Лили. Исповедь призрака (страница 2)

А где-то здесь, за стенами, по телу, которое он знал наизусть, скользили чужие руки — на груди замерли липкие электроды для ЭКГ, на пальце загорелся красный луч пульсоксиметра, а над кроватью монитор неровной линией чертил траекторию жизненных сил пациента. И над всем этим, как перепад давления перед грозой, витал он. Режиссёр этого ночного кошмара. Тот, кому была нужна не смерть, а хорошая история. И Марк, и Лили, со всем их страхом, болью и невысказанным, были всего лишь актёрами в его бесконечном, циничном спектакле под названием «Жизнь, которую можно было бы прожить иначе».

Занавес только что взвился для нового действия. А в зрительном зале, в первом ряду, пустовало лишь одно кресло. Тот, кто купил билет на собственный спектакль, уже наблюдал за происходящим — не снаружи, а изнутри самой ткани событий, наслаждаясь каждой, сыгранной страстно, на разрыв аорты, ролью.

ГЛАВА 2: Дагноз: изношенность

Сознание возвращалось к Лили не спеша, с неохотой, будто ей предстояло вернуться не в жизнь, а на каторгу. Сначала — белый потолок. Безликий, матовый, белый потолок больничной палаты. Потом — тихий писк аппаратуры. Потом — запах. Не театральной пыли и пота, а стерильной, насильственной чистоты, от которой слегка першило в горле.

Она повернула голову. В горле пересохло, тело казалось чужим, тяжёлым, как будто его отлили из свинца. У окна, спиной к ней, стоял Марк. Он смотрел в окно на серое московское утро, его плечи были напряжены, руки засунуты в карманы. Этот знакомый силуэт, в котором читалась и усталость, и упрямство, и какая-то новая, несвойственная ему отрешённость, — вызвал в ней не боль, а странное, щемящее спокойствие. Так видят берег после долгого, штормового плавания. Ты ещё не сошёл на землю, но уже знаешь, что буря позади.

Она кашлянула.

Марк обернулся. Его лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами. В его взгляде не было ни упрёка, ни нежности. Была лишь настороженная внимательность, с какой смотрят на условно-безопасный, но непредсказуемый объект.

— Очнулась, — сказал он просто, без «котёнка», без ласковых слов. Голос хриплый от бессонной ночи.

— Где я? — спросила Лили, и её собственный голос показался ей сиплым и чужим.

— Боткинская. Ты рухнула на сцене. Вчера вечером.

Память возвращалась обрывками: ослепительный свет софитов, пустое кресло в первом ряду, смех, впившийся в висок… и густой мрак.

Дверь открылась, и вошёл врач — немолодой мужчина с усталым, умным лицом и руками, которые выглядели сильными и спокойными одновременно. За ним робко заглянула медсестра.

— Ну, наша звёздочка пришла в себя, — сказал врач без особой интонации, подходя к койке. — Я — кардиолог, Семён Ильич. Давайте познакомимся поближе с вашим организмом, Лилианна Сергеевна. Он у вас, знаете ли, подавал сигналы бедствия довольно громко.

Он взял её историю болезни, которую принесла медсестра, и начал говорить. Говорил ровно, чётко, без сантиментов, как инженер, описывающий неисправность сложного механизма.

— Переутомление. Точнее, — он посмотрел на неё поверх очков, — истощение нервной системы на фоне хронического стресса и физических перегрузок. Сердце… — он ткнул пальцем в кардиограмму, — дало сбой. Не инфаркт, слава богу. Но состояние предынфарктное. Организм поднял белый флаг, Лилианна Сергеевна. Он больше не может. Вы его загнали.

Лили молчала, слушая. Внутри не было страха. Было пустое, холодное удивление. Вот и всё? Банальная поломка. Износ.

— Мне нужно работать, — наконец сказала она, и это прозвучало не как каприз, а как констатация железного закона.

— Работать вам сейчас нужно над одним — над восстановлением, — отрезал врач. — Иначе следующая остановка — реанимация, и уже не с таким оптимистичным прогнозом. Я настоятельно рекомендую полный покой. Минимум на месяц. Никаких стрессов, никаких нагрузок, физических или эмоциональных. Иначе… — он развёл руками, и в этом жесте была вся беспощадная ясность медицины.

Когда врач ушёл, в палате повисла тишина. Марк стоял у окна, не глядя на неё.

— Ты слышала? — Наконец произнёс он.

— Слышала.

— И что будешь делать?

Лили закрыла глаза. Перед её глазами проплывали не лица режиссёров или поклонников, а другие картины.

— Ты знаешь, как попадают в эту «лёгкую жизнь»? — тихо начала она, глядя в потолок. — Сначала — училище. Двести, четыреста человек на место. Ты должен быть не просто талантливым. Ты должен быть ярче солнца, громче грома, пластичнее воды. И при этом — абсолютно пустым сосудом, в который они зальют свою «систему». А потом… потом начинается ад. Ты всегда на виду. Твой промах — не испорченный чертёж, который можно переделать. Это — аннулированный билет на самолёт, в котором ты уже летишь. На тебя смотрят педагоги, однокурсники, будущие конкуренты. Каждое твоё слово, жест, вздох — всё идёт в дело. В дело построения тебя как продукта.

Она говорила ровно, без пафоса, как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом.

— Потом — театр. Если повезёт. Если в тебя кто-то влюбится, разглядит, поверит. А там — та же война. Только масштаб другой. Репетиции утром. Спектакли вечером. Бесконечные прогоны, где тебя разбирают на молекулы. «Ты — бревно! У тебя температура уличного фонаря!» А за спиной — шепоток: «Она спит с…», «Ей роль дали, потому что…». И ты должна улыбаться. Всегда. Потому что актриса с кислой миной — это брак. Ты должна быть легка, воздушна, прекрасна. Даже когда внутри — бетонная плита. Даже когда сердце ноет так, что хочется кричать.

Она повернула голову к Марку. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло — не жалость, а, возможно, понимание того масштаба давления, о котором он лишь догадывался.

— Я не жалуюсь, — сказала Лили. — Я сама это выбрала. Но иногда… иногда кажется, что я не живу. Я — обслуживаю. Обслуживаю чей-то замысел, чьи-то амбиции, чьё-то желание увидеть шоу. И где-то в этом всём потерялась просто я. Та, которая боится темноты, любит запах дождя и помнит, как мы с тобой ели макароны с томатной пастой на нашей первой кухне. Её больше нет. Осталась только Лили Сергеева. Актриса, которая боится упасть, проиграть, оказаться недостаточно яркой. И которая вчера… наконец упала. Такое впечатление, что я не упала в пустоту, а я и есть пустота…

— Ну, и зачем тебе все это? Зачем? Брось! Нам есть на что жить. Стань просто женой, матерью наших детей. Я готов ради тебя на все. Моя карьера идет в гору…

— А моя? Марк, тебя не интересует моя карьера? Как же моя жизнь? Я не отказываюсь от роли жены…у нас будут и дети…но позже…потом…

Это была не исповедь в грехах. Это был плач души о том, что осталось после того, как все роли сыграны, все маски сброшены, а зал аплодирует призраку.

Марк молчал. Потом подошёл, взял со столика пластиковый стакан с водой, поднёс к её губам. Она сделала глоток. Жажда была нестерпимой. Он не сказал ничего. Что он мог сказать? «Я знаю про Абрашу»? Это было бы мелочно, пошло, не к месту перед лицом такого краха. Его обида и боль оказались вдруг какими-то мелкими, бытовыми рядом с этой экзистенциальной пустотой, которую она обнажила.

— Отдых, — сказал он наконец. — Не как побег. А как… ремонт. Ты же не будешь играть на скрипке с треснутой декой.

В палату вошла Галина Петровна. Она была, как всегда, безупречна — тёмно-синий костюм, аккуратная причёска, лёгкий шлейф «Chanel №5». Но на этот раз в её глазах не было привычной оценивающей строгости. Была тревога. Настоящая, материнская тревога.

— Доченька… — она подошла, неловко присела на край кровати, положила свою ухоженную руку на её одеяло. Её взгляд скользнул по лицу дочери, по аппаратуре, потом перешёл на Марка. — Марк, ты здесь… Спасибо, что приехал.

— Где ж мне ещё быть, — глухо бросил он, и в его тоне не было ни сарказма, ни покорности. Была та же усталая правда, что и в словах Лили.

Галина Петровна кивнула, как будто получила важное подтверждение. Затем повернулась к Лили.

— Всё. Хватит. Я говорила тебе — ты сожжёшь себя. Но ты не слушала. Теперь слушай врача. И нас. Ты едешь отдыхать. Не в Париж и не на море. Поедешь на дачу. К тёте Кате, в Тверскую область. Тишина, лес и никакого интернета. Месяц. Минимум.

Лили хотела возразить, но сил не было. Да и стоит ли протестовать? Её система дала сбой.

— Боже мой, да там же такая тоска!

Она снова посмотрела на Марка, и между ними пробежало нечто вроде молчаливого соглашения. Они, два самых разных человека, которых свела судьба, на этот раз оказались по одну сторону баррикады. Баррикады против её же саморазрушения.

— Ладно, — просто выдохнула Лили, закрывая глаза. — На дачу. В Тверскую область. К тёте Кате.

И в этот момент, в глубине сознания, где таились обрывки кошмара, снова проскользнул знакомый бархатный шёпот, полный ядовитой нежности: «Отличный выбор, душа моя. Тишина… Идеальное место, чтобы услышать голос собственной пустоты. Мы там встретимся. Не скучай…».

Но это был всего лишь шёпот. Возможно, просто шум в ушах от слабости. Она предпочла думать, что это просто шум.

ГЛАВА 3: Неудавшееся бегство

Тишина в деревне под Тверью была плотной и гнетущей. Она давила на барабанные перепонки, заставляя Лили в первые два дня постоянно прислушиваться к несуществующим шорохам. Дом тёти Кати — бревенчатый, почерневший от времени и дымов, — стоял на самом берегу Волги. Зимняя река лежала неподвижным, молочно-белым полотном, прошитым синевой теней от сосен. Воздух пах морозом, дымом из трубы и сладковатой горечью хвои.