Славич Мороз – Ах, эта проказница Лили. Исповедь призрака (страница 4)
Март 2020-го вошёл в историю не только как месяц встречи с призраком мадам Жужу, но и как начало всемирного помешательства. Слово «ковид» стало магическим заклинанием, запирающим границы. Паника витала в воздухе. Она овладела миром. Где-то там, за гранью видимого, демон Аркадио делал глубокий вдох! О, как же восхитетелен этот коктейль из ужаса и тоски с металлическим привкусом антисептика.
В жизнь Лили и Марка «новая реальность» привнесла свои коррективы. Театр, её храм, её отдушина, захлопнулся наглухо. Репетиции «Федры» переместились в зумирующие квадратики, где актёры в пижамах, трениках и без грима пытались изображать античные страсти, пока у них за спиной лазили по шторам коты или супруг кричал: «Лили, где макароны?!» Это было жалко, нелепо и убивало душу профессии наповал. Дирекция в панике металась между онлайн-трансляциями классики за триста рублей и идеей поставить спектакль «Вирус любви» силами актёров, снимающих себя на айфоны в ванных. Воздух творчества выветрился, остался лишь затхлый дух безнадёги и растерянности.
«Ламин», фирма Марка, поначалу замерла в параличе. Кому нужен дизайн офисов, если все сидят по домам? Кому нужна мебель для апартаментов, когда в приоритете таблетки, БАДы, имбирь, гречка и туалетная бумага? Марк смотрел на пустые цеха, на испуганные лица менеджеров и понимал: надо или тонуть, или изобретать велосипед из того, что есть. И они изобрели. Они перепрофилировались с космической скоростью. Их цеха, ещё вчера штамповавшие элегантные стеллажи для библиотек креативных агентств, начали производить функциональные, простые перегородки, койки, тумбы для реанимаций. Они стали «обустраивать» временные госпитали в спортзалах, выставочных павильонах, огромных ангарах на окраинах. Это была не эстетика, а жестокая функциональность. Марк, с его тонким художественным вкусом, теперь с чертежами в руках обсуждал с прорабами вопросы подвода кислорода и удобства для медперсонала. Деньги пошли. Даже очень неплохие. Но пахли они не успехом, а хлоркой и отчаянием. Он возвращался домой поздно, сдирал с лица маску, смертельно уставший, с пустыми глазами, отмывая руки и лицо до красноты, будто пытаясь смыть с себя не только вирус, но и весь этот сюрреалистичный ужас.
Улицы Москвы опустели и стали походить на декорации к постапокалиптическому триллеру, но очень низкобюджетному. Патрули, вооружённые бумажками с грозными указами, ловили редких прохожих, как браконьеры зайцев. Бегун в спортивном костюме, рискнувший вырваться на пробежку от дома до угла, мог запросто получить штраф, сравнимый с его месячной зарплатой.
Лили, привыкшая к свободе и активности, задыхалась в четырёх стенах. Их квартира, ещё недавно казавшаяся уютным гнёздышком, превратилась в клетку. Она ловила себя на том, что раздражённо смотрит на Марка, мирно работающего за ноутбуком на кухне. Его спокойствие, его способность находить в этом хаосе точку опоры начали её бесить. Аркадио, затаившийся в тени её ревности, почувствовал кисловатый привкус первой трещинки в обветренной коже любви. «Так-так», — прошептал он, включая диктофон в голове. Лили казалось, что Марк трусливо смирился с навязанными правилами игры. А она — нет. Она рвалась на волю, к сцене, к вниманию, к жизни. Но мир выдавал ей только суррогат.
И вот вирус добрался и до них. Несмотря на маски, напоминающие намордники, несмотря на литры санитайзера и паническое шараханье от чихнувшего соседа по лифту, Марк заболел. Не «чем-то похожим», а по-настоящему. Температура под сорок, которая не сбивалась. Кашель, от которого, казалось, ломаются рёбра. Слабость такая, что он без посторонней помощи не мог дойти до туалета, и Лили, сжав зубы от страха, вела его, чувствуя, как горит его кожа сквозь ткань пижамы. Её паника была тихой и леденящей. Она звонила в «скорую» раз за разом, слушая бесконечные гудки или ледяной голос автоответчика. Когда, наконец, приехали люди в синих противочумных костюмах, у неё сжалось сердце.
«Больной тяжёлый, забираем», — сказали безлико. Марка, завернув в одеяло, увели. Его последний взгляд — мутный, испуганный — пронзил её, как нож.
Марк попал в тот самый ангар — гигантское, наспех сколоченное помещение, обитель страха и боли. Лили дозванивалась до него раз в день, если повезёт. Его голос в трубке был сиплым, далёким. Он говорил что-то про кислородные маски, которые жгут нутро, про капельницы, про то, что ночью у соседа по палате стало плохо с сердцем и его увезли… и не вернули. В её голове звучал голос матери, звонившей каждый день: «Дочь, смотри, сама не заразись. Это опасно. Держи дистанцию. Надевай две маски». А однажды, сорвавшись, мама прошипела:
— Может, тебе к нам переехать? Пока он там, тебе бы лучше с ним не видеться…»
— Что ты, мама! — крикнула в ответ Лили. — Это же мой муж! Я не могу его бросить!
— Да-да, прости, ты права! Я совсем обезумела от страха и всех этих жутких новостей по телевизору и в интернете.
И она не бросила Марка. Лили, получив QR-код, носила передачи в огромный чёрный ящик у входа в «красную зону», писала ему смешные и нелепые смс, чтобы подбодрить, тщательно дезинфицировала квартиру и себя после «выходов в свет», хотя её собственный страх был страшнее любой инфекции. В эти недели из неё ушла капризная, жаждущая развлечений актриса. Осталась просто женщина, которая борется за своего человека. И когда Марка, исхудавшего, с трясущимися руками, но живого, наконец, выписали, она плакала, обняв его на пороге, не стесняясь слёз. Он выжил чудом, после коктейля из антибиотиков, гормонов и экспериментальных схем… «Главное — жив», — шептала она, впитывая запах больницы, который ещё долго будет преследовать её в кошмарах.
Казалось, после такой встряски, после края пропасти, всё должно измениться. Марк медленно восстанавливался, а Лили с облегчением вернулась в театр. Но театр был уже не тот. Зрительный зал, в котором места продавали «через одно», напоминал не храм, а поле битвы после сражения — пустое и вымершее. Репетировали в масках, держа дистанцию в полтора метра, что для профессии, построенной на дыхании партнёра, на тактильном контакте, было форменным издевательством. Смех в курилке звучал нервно и быстро обрывался. Всё было пропитано неуверенностью в завтрашнем дне.
Именно в этот момент подруга Лили, Мари, бывшая однокурсница Марка, а ныне успешный коуч «новой формации» и гуру женской самореализации, позвала их на свой день рождения. Марк, ещё слабый, отказался: «Котёнок, я лучше дома полежу. Сходи, развейся». И Мари, изменив тембр голоса, промяукала по-кошачьи в трубку на прощание мантру новой эпохи: «Нельзя растворяться в мужчине, даже в таком золотом, как твой. У тебя должны быть свои границы. Своя жизнь. Живи и радуйся, пока молодая! Ты же столько месяцев была сиделкой! В общем, я тебя жду. Погуляем от души».
И Лили, с лёгким налётом обиды на Марка («золотой», но почему-то не способный быть сейчас рядом) и со щемящим желанием наконец-то ВЫРВАТЬСЯ, пошла. Одна. Аркадио, сидя у неё на плече, захихикал. «Вот это поворот! — прошептал он ей прямо в висок. — Иди, иди, дорогая. Твой режиссёр одобряет». Лили только поёжилась от сквозняка.
Вечеринка была в модном караоке-клубе, где якобы соблюдали все «противоэпидемические меры» — на входе меряли температуру бесконтактным пистолетом, а потом толкались в душном зале, крича песни под фонограмму в один микрофон. Воздух был густ от алкогольных паров, духов, пота и всеобщей истеричной жажды забыться. И там был Он. Ведущий вечера, диджей, певец — красавец с хищной улыбкой, который буквально срывал взглядом с женщин одежду. И хоть у него был приятный тембр, исполнял песни он нарочито небрежным голосом, смотрел прямо на Лили и пел, казалось, только для неё.
Под воздействием коктейлей, которые она пила жадно, будто навёрстывая упущенное за год трезвости, защитная стена морали окончательно рухнула. Она флиртовала откровенно, вызывающе, наслаждаясь властью своего внезапно проснувшегося обаяния. Он подошёл, заговорил, остроумно шутил. Его смех был громким и заразительным. В нём было то, чего так ей не хватало в последнее время, — беззаботность, энергия, загадочность.
«Пойдём, покажу, где тут у нас артисты отдыхают», — сказал он, и его рука, горячая, крепкая и влажная, легла на её поясницу.
Она позволила увести себя в маленькую, пропахшую табаком, тональным кремом и дезодорантом гримёрку. На потёртом кожаном диванчике, под смешной лампочкой в виде звезды, всё и случилось. Быстро, жадно, не очень комфортно. В её голове, поверх гула алкоголя и азарта, проносились обрывки мыслей: «Я так долго сидела взаперти! Чуть с ума не сошла! Как вовремя Марк заболел, иначе б я его сама прибила от этого однообразия!»
Гормоны выигрывали сражение за разум с разгромным счётом. Угрызения совести тонули в волнах дофамина, такого острого, такого запретного после месяцев «новой нормальности».
Она вернулась домой под утро, с тёмными кругами под глазами, с тошнотворным послевкусием виски и стыда. В прихожей пахло лекарствами и тишиной. Марк спал в спальне, его дыхание было ещё немного хриплым, нездоровым. Лили остановилась в дверном проёме и смотрела на его бледное, исхудавшее за болезнь лицо. И вместо нежности её вдруг окатило волной раздражения.