Славич Мороз – Ах, эта проказница Лили. Исповедь призрака (страница 3)

Быт был простым и основательным, как эти стены. Чугунная печь, которую топили дважды в день, гудела убаюкивающим басом. Вода - из колонки во дворе — ледяная, звонкая, обжигающая лицо. По утрам тётя Катя, восьмидесятилетняя, но прямая, как свечка, ставила на стол глиняный горшок с гречневой кашей и стакан парного молока. Всё было честно, просто, без обмана. И от этой честности Лили, привыкшей к многослойным играм и подтекстам, становилось не по себе.

Лили, по природе озорная и деятельная, не знала, куда себя деть. Она пыталась читать — мысли разбегались. Сидела у окна и смотрела на реку. И вот тут начиналось странное. Сначала ей казалось, что лёд неподвижен. Но если смотреть долго, вглядываясь, то начинало мерещиться движение. Вот треснула где-то вдали тонкая ниточка. Вот огромная льдина, будто вздохнув, чуть осела. Солнце, скользя по белой поверхности, создавало иллюзию течения, уносящего время. Её время.

Оно убегало. Оно текло, как эта воображаемая вода подо льдом, — неумолимо, бесшумно, унося с собой её карьеру, её молодость, её шансы. Февраль за окном начинал метаться: сегодня — ослепительное солнце, от которого слезились глаза, завтра — метель, завывающая в печной трубе так, будто сама природа репетировала трагедию. А ей чудилось, что лёд вот-вот громыхнет, расколется, и из-под него хлынет бурный, тёплый, летний поток. Она почти слышала раскаты грома и чувствовала запах озона. Это был обман восприятия, сбой психики, изголодавшейся по сильным ощущениям.

Её тело, натренированное в залах и на сцене, просило нагрузки. Она выходила на лыжах, укатывая узкую трассу к реке. Мороз щипал щёки, лёгкие горели. Но внутри не было радости, лишь навязчивый вопрос: «Зачем? Кто это видит?» Она привыкла, чтобы каждое её движение, каждый вздох имел зрителя, оценку, смысл. Здесь смысл был только один — выжить, не сойти с ума. И он казался нищенским, лишенным объема и размаха.

По вечерам, когда тётя Катя дремала в кресле возле старинной радиолы, Лили включала свой телефон. Мир, от которого она сбежала, настигал её в квадратике экрана. Новости театра, анонсы (чужих!) премьер, сторис подруг из тёплых стран. Её пальцы сами собой тянулись к ленте соцсетей, как к сигарете. Оторваться не получалось. Тишина вокруг лишь сильнее оттеняла гулкий шум виртуальной жизни, из которой её вычеркнули. Страх отстать, выпасть из обоймы, оказаться забытой — был сильнее страха инфаркта.

На десятый день, глядя, как за окном метель заметает её лыжню, словно стирая сам факт её присутствия здесь, Лили приняла решение. Оно созрело внезапно, с той же ясностью, с какой она когда-то понимала, как сыграть сложную сцену.

— Тётя Катя, мне нужно в Москву, — сказала она за завтраком.

Старушка посмотрела на неё умными, понимающими глазами.

— Сердце-то успокоилось? Смотри, дочка, не навреди себе.

— Успокоилось, — солгала Лили. Оно не успокоилось. Оно просто забилось в новом, тревожном ритме — ритме возвращения в бой, любой ценой.

Мать, узнав, устроила сцену по телефону: «Ты с ума сошла! Врач говорил месяц! » Но Лили была непреклонна. Она чувствовала, что если останется здесь ещё на неделю, то эта здоровая, простая тишина поглотит её без остатка, и той Лили, которую она годами строила, просто не останется.

Лили уезжала на рассвете. Из окна такси оглянулась на почерневший дом, дымок из трубы и бесконечное, белое, равнодушное поле реки. Лёд ещё не тронулся. Но внутри неё что-то уже сломалось и пошло трещинами. Она возвращалась не отдохнувшей. Она возвращалась не долеченной. И мир, в который она ехала, уже готовился встретить её не аплодисментами, а иным, куда более жёстким карантином.

ГЛАВА 4: Предчувствие

Лили вышла из такси у театрального подъезда через шесть часов после того, как покинула бревенчатый дом на берегу Волги. Разница была сногсшибательной: не застывшая белизна и тишина, а серый, пропитанный выхлопными газами воздух, грохот машин и вечное, нервное движение толпы. Москва встретила её не как мать, а как равнодушная мачеха, у которой своих забот выше крыши.

В театре её появление вызвало лёгкий шок. Коллеги в гримёрках и коридорах замирали, увидев её, и на их лицах проступало не дежурное любопытство, а искренняя, почти испуганная забота.

— Лиль! Ты чего?! — Ахнула гримёрша Тома, бросаясь к ней. — Тебя же в больницу увозили! Говорили, сердце!

— Всё в порядке, Томочка, — Лили заставила себя улыбнуться. — Просто переутомилась. Отдохнула.

— Отдохнула? За неделю? — Седовласый дядя Миша, больше похожий на звезду Голливуда, чем на сценического работника, проходя мимо с картонным щитом, покачал головой. — Молодость, она, конечно, сила. Но сердце, деточка, не железное. Его жалеть надо.

И в этих словах, в этих взглядах не было фальши. Была грубая, простая человеческая солидарность цеха, который знает цену падению и страх перед ним. В театре умели грызться и завидовать, но перед лицом настоящей беды — профессиональной или, как выяснялось, общей — фальшь отступала. Это открытие поразило Лили. Она привыкла видеть здесь поле битвы. А оказалось, это ещё и окоп, в котором могут подать руку.

Но едва она начала отогреваться у этого неожиданного тепла, как заметила — в воздухе витает что-то ещё. Не та тихая тревога за неё, а что-то более масштабное, разлитое повсюду.

В буфете, за чаем, разговоры шли не о новых ролях или провальных рецензиях.

— …а в Италии, слышала, уже города на карантин закрывают…

— …мой сосед, он логист, говорит, границы вот-вот захлопнут, товары не идут…

— …в «Ашане» вчера гречку сметали как сумасшедшие, я сама видела…

Голоса звучали приглушённо, с оглядкой. Актриса второго плана, вечно весёлая Оля, нервно теребила в руках телефон, на экране которого мелькали графики с цифрами из каких-то странных, незнакомых стран. Директор постановочной части, обычно невозмутимый, прошёл по коридору с таким озабоченным лицом, будто нёс не папку с бумагами, а снаряд с тикающим механизмом.

Тревога была пока что безликой. У неё не было имени, только смутные очертания где-то там, за пределами толстых театральных стен. Но она уже меняла химию воздуха. Смех в курилке звучал резко и обрывался на полуслове. Взгляды, бросаемые на экраны телефонов, стали чаще и тревожнее. Почва привычного мира, на котором стоял театр со своими склоками и страстями, начинала едва заметно колебаться. И Лили, только что сбежавшая от давящей тишины, вдруг ощутила, как под ногами у неё начинает плыть уже не лёд Тверской Волги, а нечто куда более опасное — уверенность в завтрашнем дне.

Именно в этот момент, когда она стояла в пустом, тёмном зале, глядя на пустую сцену, освещённую только дежурным светом, её настигло ощущение. Не голос. Не образ. Ощущение присутствия. Оно висело в бархатной темноте балконов, пряталось в складках тяжёлого занавеса, растворялось в запахе старого дерева и пыли. Это была атмосфера. Атмосфера зрелища, которое готовилось в мировом масштабе.

Она вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла: демоны не вызывают катастрофы. Они их… курируют. Они сеют зёрна сомнения, поливают их страхом, подогревают паникой и наблюдают, как человечество, с его неуёмным талантом к саморазрушению, взращивает из этих зёрен адский урожай. Им не нужен апокалипсис с огнём и серой. Им нужен тихий, методичный, всепроникающий ужас. Ужас перед невидимым. Ужас перед соседом. Ужас перед завтрашним днём.

«Браво, дорогая, — прошептал знакомый, бархатный голос где-то в самом центре её сознания, не нарушая тишины зала. — Ты начинаешь видеть декорации. Скоро поймёшь и пьесу. А какая будет игра… Я сгораю от нетерпения».

Лили резко обернулась. В ложе бельэтажа, в глубокой тени, на мгновение мелькнул отсвет — будто от полированной поверхности трости или от стекла пенсне. Потом не стало ничего. Только пыль, кружащаяся в луче света со сцены.

Она вышла на улицу, набирая в лёгкие холодный, отравленный воздух Москвы. Её рука сама потянулась к телефону. Она набрала номер Марка, потом сбросила. Что она скажет? «Мне страшно»? Он спросит: «Почему ты вернулась? ».

Она пошла не домой, а в ближайший супермаркет. И там, среди ярких витрин, её ждало окончательное подтверждение. Полки, обычно ломившиеся от изобилия, зияли чёткими провалами. Нет гречки. Нет тушёнки. Нет туалетной бумаги. Люди толпились у прилавков, их лица были напряжёнными, глаза бегали, руки хватали что попало. В воздухе висел тот самый запах — сладковатый, металлический. Запах страха. Он был почти осязаем.

Лили стояла с пустой корзиной, наблюдая за этим абсурдным балетом паники. И понимала, что сцена для «Новой нормальности» уже готова. Декорации расставлены. Актёры входят в образ. А режиссёр… режиссёр наблюдает из своей тёмной ложи, потирая руки в красных перчатках. Игра началась. И выйти из неё уже нельзя.

Она нервно выбросила корзину и пошла к выходу. На фоне гулкого голоса диктора, объявлявшего об акции на консервы, ей снова почудился смешок — тихий, довольный, розовый…

Глава 5: Новая нормальность

А потом мир треснул. Не громогласно, как в плохом блокбастере, а тихо, будто кто-то щёлкнул выключателем в соседней комнате. Аркадио, пристроившийся на карнизе между реальностью и сном, довольно потирал ладони — первый акт его нового спектакля начинался именно с этого щелчка. И свет — тот самый, яркий, уверенный свет повседневной жизни — погас. Его заменило мерцающее, тревожное свечение цифровых дисплеев — тех, что показывают температуру, сатурацию, пульс, и тех, что превращают человеческие лица в пиксели на экранах видеоконференций.