Славич Мороз – Ах, эта проказница Лили. Исповедь призрака (страница 1)

Ах, эта проказница Лили. Исповедь призрака

ГЛАВА 1:Завершение пьесы и начало спектакля

Тьма, в которую рухнула Лили, была не пустотой, а густым, бархатным мраком. Она не чувствовала пола, лишь — продолжающееся падение, как в старом лифте с порванным тросом. Где-то вверху, будто из другого измерения, доносились приглушённые звуки: последние аккорды музыки, крики «Браво!», шуршание занавеса.

Сознание вернулось рывком, будто остановившаяся пленка в старом кинопроекторе резко продолжила свой бег, и на белом экране кинотеатра засуетились герои чужой, выдуманной жизни.

Она лежала на твёрдом, пыльном полу за кулисами. Резкий запах — смесь грима, старой краски, мужского пота и ладана от театрального кадила — ударил в ноздри, вернув её в реальность. Над ней склонились лица — размытые, как в плохо сфокусированном объективе. Чьи-то губы шевелились: «…дыши… Лиль, дыши…».

«Я не доиграла свою роль до конца», — прошептал в памяти голос, сухой, как шелест шёлка.

Мадам Жужу. Её не было. Была лишь медленно кружащаяся в луче рабочего фонаря пыль.

Лили резко приподнялась на локте. Голова закружилась, но внутри всё закипело — не болью, а яростным, животным отрицанием случившегося. Не сейчас. Не на сцене. Не при нём.

— Всё в порядке, — её собственный голос прозвучал хрипло, но твёрдо, как будто это сказала не она, а кто-то внутри нее. — Просто… душно.

Она оттолкнула протянутую руку коллеги, делавшую движение, чтобы её поддержать. Её жест был не грубым, а властным, отстранённым, жестом королевы, отсылающей назойливую фрейлину. Она встала. Ноги дрожали, но выдержали. Она выпрямила спину, откинула голову, смахнула со лба мокрую прядь — и в этот момент её взгляд через щель в кулисах метнулся в зал, в то самое кресло.

Оно было пусто. Словно его никто и не занимал. Лишь на бархате обивки лежал отсвет софита, похожий на золотистый осколок янтаря.

И тогда его смех — не слышимый, а ощущаемый, как вибрация в самой кости, — снова пронзил её. Это был смех удовлетворённого режиссёра, наблюдающего, как актриса, вопреки всему, доигрывает сцену так, как он задумал. Её обморок лишь придал финалу нужный, пронзительный, «случайный» надрыв. Публика, не видевшая хаоса за кулисами, наверняка рыдала, сражённая «гениальной игрой на грани». Ирония ситуации ударила её, как пощёчина.

И от этого удара мир снова накренился. Пол поплыл у неё из-под ног. Звуки — тревожный шепот коллег, нарастающий гул из зрительного зала — слились в один навязчивый гул, похожий на жужжание гигантской мухи. Актеров вызывали на «бис».

Лили сделала шаг, желая уйти, скрыться, раствориться в темноте служебных коридоров. Но второй шаг уже был в пустоту. Тьма на этот раз не была бархатной. Она была липкой, густой и стремительной, как падение в колодец. Она не успела даже понять, что падает.

За пределами театра Москва жила своей вечерней, нервной жизнью. Огни рекламных билбордов, кричащих о счастье, жадно лизали мокрый асфальт. Потоки машин — жёлто-красные реки расплавленного метала — медленно текли по артериям города, выплёскивая в ночь рёв моторов и сигналы нетерпения.

Внутри машины скорой, мчавшейся с мигалкой, но без сирены (случай не криминальный, не сердечный, просто — актрисе стало плохо), царила своя, отстранённая суета.

Фельдшер, мужчина лет пятидесяти с лицом, выточенным из усталого дерева, поправлял капельницу. «Переутомление, истеричка, — думал он, глядя на бледное, идеальное лицо пациентки. — Баловство. На моем веку людей с раздробленными рёбрами вытаскивали после взрывов, а тут — нервы». Его руки, однако, двигались чётко и бережно — сказывалась привычка.

Врач, молодая женщина с тёмными кругами под глазами, слушала пульс. В её мыслях мелькали свои заботы: отчёт, не выспавшийся ребёнок дома, ипотека. «Давление низкое, пульс нитевидный. Нагрузки, диеты, нервы. Классика. Прокапаем, отпустим домой с рекомендациями». Но что-то в состоянии пациентки — не просто обморок, а какая-то глубокая, запредельная усталость, проступающая даже в бессознательном, — заставляло её быть настороже.

А водитель, лавируя между «дикими, ощетинившимися авто-зверями», ворчал себе под нос: «Все спешат, как на пожар. А куда? Домой к телевизору? К любовнице? Идиоты». Он давил на газ, ловя моменты, его руки на руле были твёрдыми и спокойными. Он вёл свою стальную карету по ночным джунглям, и его равнодушие было лучшей защитой.

В потоке этих будничных мыслей, невидимым током, проскальзывало иное. Врачу вдруг показалось, что она слышит чей-то тихий, бархатный голос, комментирующий её действия: «…да-да, коллега, именно так. Поддержим сосуды. Не дадим ей ускользнуть так просто…». Она вздрогнула и тряхнула головой —острая нехватка сна давала о себе знать.

Фельдшеру на миг привиделось, что тень от оборудования на стене складывается в странную, удлинённую фигуру с тростью. Он моргнул — тень стала обычной.

Это был дух места. Дух зрелища. Он не был заинтересован в банальной гибели. Смерть — это антракт, конец представления. А ему нужна была пьеса. Длинная, мучительная, с взлётами и падениями. Лили была его главной героиней, его измученной, блестящей куклой, и сейчас у неё просто села батарейка. Её нужно было… подзарядить. Перезагрузить. Чтобы игра продолжалась. Его присутствие витало в воздухе, как запах дорогого табака и старого вина, смешанный с озоном после короткого замыкания. Он мог бы погасить эту трепетную, глупую искру надежды в её груди — эту «человеческую душу», как он её с насмешкой называл. Но зачем? Погашенная искра не даёт тепла. А ему нужно было горение. Медленное, разрушительное, эффектное горение.

Марку позвонили, когда он сидел в тишине своей новой, пустой и идеально чистой квартиры. Он смотрел на чёрный экран телевизора, в котором отражался его собственный силуэт — человек, мысленно поставивший точку. Пальцы его левой руки машинально перебирали углы тонкого кожаного блокнота. Блокнота Лили. . . Его страницы были испещрены её красивым, каллиграфическим почерком: заметки к ролям, списки покупок, адреса. На одной из страниц, ближе к концу, его взгляд (он не хотел его туда направлять, но он сам упёрся) наткнулся на фразу, выведенную с особой, игривой аккуратностью:

«Абраша, номер те-а-тет для своих…»

И ниже — телефон, который Марк не узнал. Эта строчка жгла пальцы.

— Алло? — его голос прозвучал глухо.

— Марк? Это Людмила из театра. С Лили случился обморок. На сцене. Скорая забрала, везут в Боткинскую…

Дальше он не слушал. Точка, аккуратно поставленная чернилами поверх строчки «для своих», расплылась, превратилась в кляксу, в хаотичную спираль. Тело отреагировало раньше разума. Он швырнул блокнот на диван, как обжигающий уголь, и уже был в куртке, на лестнице, в машине. Все его «точки», «решения», «прощания» оказались хрупкими, как папиросная бумага перед лицом простых слов: «С Лили случилась беда». Его «Фольксваген», верный и резвый, рванул в ночь. Сначала была скорость, ярость, желание прорезать город, как нож масло. Потом — стена. Стена из задних фонарей. Пробка на Садовом кольце, неподвижная, как болото.

Марк бил ладонью по рулю, его дыхание стало частым и поверхностным. «Не сейчас. Только не сейчас». Он видел её — бледную, беззащитную, в больничных стенах. И видел себя год назад — такого же беспомощного, ждущего её у своей больничной койки. Цикл. Проклятый цикл.

С отчаянной решимостью он вывернул руль, выехал на обочину и встал, включив «аварийку». Он знал, что машину, скорее всего, увезут. Штраф будет большим. Ему было плевать. Он выскочил из машины и бросился бежать к ближайшей станции метро, его силуэт мелькал между замершими железными динозаврами. Один из «зверей», резко тронувшись с места, чуть не задел его зеркалом. Марк не остановился, не обернулся. Адреналин гнал его вперёд. А в голове неоновым огнем светилась надпись из блокнота «Абраша, номер те-а-тет для своих».

В метро, в вагоне, пахнущем сыростью и чужими телами, он ловил ртом воздух. На него косились. Он был похож на безумца — растрёпанный, с дикими глазами. В голове стучало одно: «Как же так? Как такое могло произойти? Не смей умереть, пока я не…» Не что? Не сказал всё, что не сказал? Он уже всё сказал. Он поставил точку. Но эта точка теперь горела, как уголь, прожигая страницу.

Приёмное отделение Боткинской больницы встретило его царством мерцающего люминесцентного света, запахом хлорки и тихого, профессионального хаоса. Он, запыхавшийся, подошёл к стойке.

— Лили… Лилианна Сергеева… её привезли из театра, час назад… — слова вылетали прерывисто.

Медсестра за стойкой, женщина с лицом, видевшим всё на свете, подняла на него взгляд без особого интереса.

— Вы кто? Муж?

— Да… то есть… мы… — Марк споткнулся о статус, который сам же и отменил. — Да, муж. Марк Сергеев.

Медсестра что-то набрала на клавиатуре, её взгляд скользнул по экрану.

— Поступила. Врач её осмотрит. Ждите.

«Ждите». Самые страшные слова в мире. Марк отступил к стене, прислонился к холодной плитке. Он сжал кулаки, чтобы они не тряслись. Он был здесь, в логове белых халатов и тишины, которая гудела в ушах громче любого шума. Он отдал свою машину на растерзание эвакуатору, пробежал пол-Москвы, чтобы снова оказаться в этой роли — ждущего, беспомощного, привязанного к чужой боли.