Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 4)

Рука его призывает меня следовать за ним, в проем под лапой Сфинкса, но мне страшно, и я отчаянно мотаю головой. Он исчезает, а я слышу грохот несказанной силы — отовсюду идет вода. Бурной пенящейся массой она пробивается из-под земли, из-под песка, наступает со всех сторон. Так быстро и так громко, что я невольно зажимаю уши руками, и вот она поглощает меня, а я стою, оглушенный грохотом и страхом, не в силах пошевелиться, и смотрю на гигантский шар в небе, а вода смыкается надо мной. Проснулся я в холодном поту. Рассвет, едва пробиваясь сквозь плотную ткань палатки, освещает бледные лица друзей. Все спят, а мое дело — сварганить им завтрак.

Хотя этот сон весь день занимал мои мысли, я не стал никому рассказывать его, да и не придавал я тогда значения снам. К тому же за чередой жарких дней, наполненных одинаковыми, скучными делами, ощущения от него стали стираться, проявляясь лишь ночью. О! Ночами я не спал толком, ведь притяжение мое к объекту стало непреодолимо. Я как одержимый тянулся туда, и было мое состояние сродни помешательству. Это была настоящая мука, наваждение, парализующее душу и мозг. Днем же бешеная тяга притуплялась, уступая место раздражению от зноя и мух. Никто не знал о моих мучениях, кроме Вано, да и он не узнал бы, не окажись нечаянным свидетелем, но списывал он все на полнолуние, предлагал подождать его окончания, а я и соглашался.

Соглашаться-то, конечно, соглашался, а сам уже задумал свое. Хотелось мне спуститься туда, и не одно любопытство вызывало это желание, а еще и потребность избавиться от одержимости, понять, в чем ее суть. Почему со мной творится такое? Поэтому в одну из ночей, когда мои уставшие коллеги уснули, а тяга была особенно нестерпимой, я решился. Как и в прошлый раз, накинул куртку, взял большой фонарь и тихо, как только мог, вылез наружу. Огромная полная луна освещала золотом сухие пески, и ничего не нарушало пустынного безмолвия, кроме едва слышного шуршания моих ног, что с невероятной скоростью несли меня к проему. С ловкостью тренированного рысака преодолел я ограждение и, не раздумывая ни секунды, нырнул в темную бездну, словно в тумане спустился вниз по ступеням, и вот — передо мной безликие стены тоннеля, а дальше узкий коридор. Я включаю фонарь и, озираясь по сторонам будто вор, крадусь вперед. Вокруг меня многовековая пыль, потертый временем известняк, и давит на голову замкнутость узкого пространства, и мне страшно находиться здесь одному, но, словно в бреду, я вижу только цель, и цель моя — дойти до конца несмотря ни на что.

Наконец и коридор закончился. Дальше отворенная громоздкая, массивная дверь и поражающая безукоризненной геометрией абсолютно квадратная комната. По стенам ее ровно параллельно друг другу гранитные полотна, вроде как двери, с росписями и иероглифами, но не это занимает меня сейчас. Я подошел к центральной, оглядел ее: оттуда, словно волнами, исходит навязчивое притяжение. Именно из-за этой двери непреодолимый зов, так и подмывающий заглянуть за нее, оттуда тяга быть там — за ее пределами.

Тихонько простукал ее, погладил полотно, рисунки, стены вокруг, поднажал плечом — безрезультатно. Прошел к двум другим, также нажимая, простукивая и ощупывая все выемки, походил по периметру комнаты, осветил стены, будто в поисках подсказки. Но ничего, только известняковые плиты, по полу разбросан инструмент археологов и провода от генератора. И вроде надо бы вернуться обратно в лагерь, пока еще никто не заметил моего отсутствия, но что-то не пускает меня, велит приглядеться, сравнить и сделать выводы. И я всматриваюсь в рисунки, замечаю, что сделаны они будто в разное время — одни более ранние, чем другие. Я еще более внимательно вглядываюсь — и вот оно!

Глаз Гора, самое древнее изображение здесь, самое главное, от него идут все дальнейшие рисунки богов, людей и их действий. К тому же он ровно в центре и повторяется на всех четырех дверях, причем на отворенной — он с торца. Я жму на них, отковыриваю пальцами, пытаюсь крутить выпуклый зрачок, но где-то в сознании чувствую — все не то. А где-то в глубинах подсознания что-то намекает — «Это ведь глаз, посмотри в него!» И я смотрю.

Тоненько пищит, наружу вырывается светящийся синий луч, из остальных такие же, они пересекаются в центре, образуя небольшой крутящийся белый шар. Неосознанно, в оторопелом удивлении трогаю лучи пальцами, словно играю на струнах света, и ощущения от прикосновений как от света — то есть никаких. Подхожу ближе к шару: от него идет тепло, под ним мой фонарь, свет которого теперь без надобности, и я наклоняюсь выключить его. Лоб мой оказывается на уровне шара, и его как магнитом втягивает в сферическое, будто электрическое, поле. Голову зажало в тиски, я не могу пошевелиться, а от центрального проема слышится скрежет и лязг: дверь сдвинулась и, оставляя облако пыли, подалась вглубь, затем, остановившись на мгновение, стала отъезжать в сторону как по рельсам, увлекая за собой луч. Невидимые тиски отпустили меня, я нервно втягиваю воздух от страха и волнения, и даже подмывает бежать, но любопытство и непрекращающийся зов берут верх. В открывшемся проеме светло как днем, и взору открывается площадка, от основания которой вниз уходят ступени. Я перешагнул порог, и от высоты и великолепия панорамы захватило дух.

Бескрайний древний город, с нетронутой безукоризненной архитектурой, лежит передо мной как на ладони, в безмолвии оставленных домов и покинутых улочек, как будто затерявшийся во времени и пространстве. Ступени уходят глубоко, почти вертикально, и никаких перил, спускаться очень опасно, да разве теперь меня остановишь?

Осторожно ступая, я двинулся вниз. Через несколько ступеней закружилась голова, и пришлось, усевшись на пятую точку, рывками, отталкиваясь руками и ногами и считая каждую, буквально сползать. Строения все ближе, уже можно разглядеть их окна, изгороди и импровизированные нехитрые украшения в виде резных ставней и циновок у дверей. Площадь, в середине которой расстилалось подземное озеро, а справа виднелся храм. И поскольку храм как раз ближе всего ко мне, да и интересует он меня больше всего, то едва мои ноги коснулись твердой земли, как я, сломя голову, даже не обернувшись, помчался туда. Влекло…

Храм этот — классический образец древнеегипетского зодчества, аскетичный, монументальный и почти готическим видом своим устрашающий немного, но решимости моей уже нет предела. Секунда, и я у его распахнутых настежь дверей и смотрю в хмурые, строгие очи статуи главного бога Египта — Ра. Правая рука его полусогнута, а палец указывает на сооружение, напоминающее алтарь, он будто приказывает мне подойти и взглянуть туда. Я подчинился. Гулким эхом отдаются мои шаги в пустом здании. Несмотря на прошедшие тысячи лет, здесь нет никакой коррозии и налета времени, вокруг циновки с неостывшими еще вмятинами от людских колен, словно прихожане вышли на минуту и вот-вот вернутся.

Алтарь — черный, из камня, с плоской столешницей и выемкой в середине, а в ней, словно врезанные, лежат три предмета. Две золотые пластины с выгравированными на них фигурками человечков. На левой — один, на правой несколько, а между ними — круглый, металлический диск, не больше монетки, с дырой и плавными, тонкими линиями от центра к краям. Я попытался взять пластины, но они словно приросли к алтарю, и тогда я принялся за диск. Он не поддавался также, но именно в нем видел я причину своего помешательства. Чувствовал…

В бессилии я смотрю на статую. Мне надо возвращаться, привести сюда специалистов, я незаконно здесь... В разочаровании наклоняюсь к алтарю, опираюсь локтями и, сдавив в злости на самого себя голову, смотрю в дыру диска. Что-то щелкает, диск словно вжимается в выемку, а затем выскакивает, больно стукнув в лоб и со звоном, отдающимся эхом в стенах, падает на столешницу. Он свободно балансирует, моя рука уже его поймала, ладонь сжала крепко, и я от греха подальше выбегаю из храма, а спину буравит взгляд бога Ра.

Безмолвные крутые ступени белеют передо мной. «Да это пирамида!» Верхушка ее квадратная — это комната, из которой я пришел, распахнутой дверью, будто единственным глазом циклопа, смотрит, а от нее отросток — тоннель, уходит ввысь и теряется в небесах, и небеса здесь есть, и облака, нет только солнца, хоть и светло. Теперь мне надо подняться, и сделать это затруднительно по той же причине, что было спускаться. Я бегу, ведь страх подгоняет меня, а с середины — притяжение, теперь ползу на карачках. Наконец площадка. Окидываю прощальным взглядом оставленный людьми город, поражаюсь нетронутой его свежести, его уюту и ухожу в чернеющий проем.

По-прежнему светит забытый мной фонарь, повсюду инструмент археологов, но тишина нарушена. Слышатся шаги из тоннеля, и голос Вано:

— Лёха!

Массивная дверь за моей спиной с унылым скрипом едет по рельсам обратно, тяжело громыхая встает параллельно проему и, оставив по краям клубы пыли, захлопывается. Вано с гневно сверкающими глазами, всклокоченной ото сна шевелюрой хватает меня за плечи, трясет и кричит:

— Я же говорил, сюда категорически нельзя!

Чувствую себя вором в чужой обители. Диск все еще у меня, и от испуга, от неожиданности, что ли, чтобы скрыть улики, наверное, или еще по какой причине, я вдруг запихиваю его себе в рот. Вано, ожесточенно трясший меня, неожиданно застыл, словно остекленел, взгляд его застыл, а рот открылся в немом крике. Все словно замерло, а время остановилось, закружилось, завертелось, пошло рябью пространство, проносится в вихре комната, а я словно отделяюсь от своего тела, руки, ноги, каждый волосок — отдельно, и вой тысячи голосов разрывает мозг. Затем взрыв. Мне не больно, но каждая молекула, каждая клетка как на ладони висит с секунду и собирается вновь в человека. В меня.