Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 14)

Из каменной мельницы, что находится ближе всего к нам, вышел пожилой, кудрявый человек, махнул одному из моей свиты — узнал. Жестом подозвали его подойти поближе. Я спросил его, кто у них главный и с кем можно поговорить, на что он удивленно вскинул брови и объясняет:

— Так мы все. За каждым участок, за мной вот мельница… Каждый свой участок обрабатывает, затем урожай собирает, затем овощи на склад, зерно на мельницу, мельники перерабатывают в муку, мука здесь. — Он показывает на широкие углубления в основании строения — в коробах ссыпана, приходи — бери… — Говорит будто о чем-то обыденном и стандартном, косо поглядывая на меня, будто учитель на нерадивого ученика. — Берут в основном хлебопеки, да мамаша какая, может, захочет ребятишкам лепешек испечь.

— А если неурожай? — Он дивится, даже слова такого не знает.

— Это вам лучше у них спросить! — и машет в сторону двух молодых людей, что проходят как раз мимо.

Я напоследок спрашиваю:

— Не жаль труда? — И снова непонимающий взгляд.

Дальше по накатанной — к нам подходят люди, я спрашиваю, они отвечают, я удивляюсь. Удивляюсь открытости и добродушию, бескорыстию и самопожертвованию этих людей и отдаю должное Пришельцу. Так правильно и точно выстроить их уклад, в совершенстве привить лучшие ценности! И все по доброй воле, безо всякого насилия! И это притом, что скудоумными они не были, а как раз-таки образование, хоть и базовое, все же здесь было. Иду дальше, и хочется мне понять, где здесь границы, где он закончится, этот подземный рай? За постройками рудники и плавильни, снова удивление — работа отлажена математически точно, все механизировано и настроено по линеечке, продумана каждая деталь. Рабочие машут нам, приветствуют и занимаются своими делами дальше. За рудниками бескрайние поля и пастбища, уходят вдаль и соприкасаются с горизонтом, и все уже устали — переходить эти поля совсем не хочется.

— Что там, за ними? — киваю я в сторону полей.

— Пустыня… Верховный царь туда пешком не ходил, а ездил… — «Как же я не подумал!»

— Вернемся, на сегодня хватит просмотров, а завтра я съезжу один, ведь должен же правитель знать, где границы его владений!

Снова недоуменные взгляды, и мы идем обратно, мимо металлических конструкций плавилен, мимо добротных курятников и ухоженных сельхозугодий, и в голове у меня крутятся чехардой мысли: «И почему же в моем веке и моем мире нет такого устройства? Чтобы человек вот так просто работал бы, имел, что имеет, и был бы доволен. Нет, лучшие умы, прогресс и развитие не дают человеку главного — понимания своего предназначения в мире. Предрассудки, зависть и лень правят людьми. А здесь Бог, его Закон. Не Пришелец и тем более не я — Бог здесь правит. А Бог говорит: надо так, и никак иначе, и незрелый, не знающий никакого другого формата, стерильный ум не сомневается, слепо следует заповедям, ведь сравнивать ему не с чем. Не знают эти люди другого, не хотят знать, да им и не следовало бы знать, и вся проблема теперь в том, что придется. Ведь без связей с внешним миром их уклад бесперспективен и обречен на смерть…»

На следующий день, встав еще затемно, я сел в повозку, любезно предоставленную мне одним из моих помощников, и поехал в заданном направлении. Интересно была устроена та повозка — этакий симбиоз катамарана и инвалидной коляски. Раскачиваешь ее, тяжестью собственного веса выжимаешь ногами педали, руками дергаешь за рычаги и, переставляя их поочередно от себя и на себя, набираешь скорость, и дальше на инерционной тяге едешь уже, управляя все теми же рычагами. Не быстро, конечно, да и трудоемко, но зато без бензина и выхлопных газов, сопутствующих современным автомобилям, к тому же лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Миновал город, окраины, рудники, выбрался на поля и по проселочной дороге вдоль канала проехал и их, наконец — пустыня. Бескрайними утрамбованными, сухими песками тянется вдаль, а в дали той бело-голубая дымка притягивает взор и манит подойти поближе и разглядеть получше. Еду, еду долго и упорно, и будто отдаляется она от меня и меняет цвет, темнеет. От унылого пейзажа смертельно хочется вернуться, а еще пить. Еду уже долго, около часа, и наконец будто попадаю в полосу тумана, теперь на ощупь, и резко, словно из-под земли, передо мной вырастает скала. Вылез из повозки, подошел ближе. Так и есть — ровной вертикалью искусственно обработанная скала уходит в небо и пропадает там, в скученных паровых облаках. Тонкие синеватые, горячие трубки сплошным рядом по ней, и от них свет прорезается через завесу дымки, слепя глаза. Под скалой траншеи с водой из канала, что, в свою очередь, протекает из озера в центре подземного города. Трубки нагревают воду, она испаряется и превращается в облака, скала эта переходит в небосвод, а трубки заменяют солнце. В центре здесь гигантское колесо, потоком воды оно крутится с тихим рокотом и отвечает, видимо, за температуру в трубках и смену времени суток. От восторга я даже зажмурился, нигде и никогда я не встречал подобного. Я присел у воды, попил, умыл лицо, с сожаленьем отметил свой изменившийся не в лучшую сторону внешний вид, бездумные рыбьи глаза и обтянутые кожей скулы. «Все корона!» — подумал я отрешенно, и не пугает меня уже этот момент — смирился и привык. Вздохнул, еще раз окинул взглядом эту удивительную конструкцию, делающую жизнь под землей такой комфортной, залез в повозку и покатил обратно.

Потекла неспешно моя жизнь правителя, безмятежно и монотонно проходили дни. Утром я вставал, чтобы усесться на трон и принимать «страждущих», как я окрестил приходящих ко мне на аудиенцию, да объехать иной раз свои владения. Но все это в необязательности, в полном спокойствии и лишь видимости деятельности, ведь не менялось ничего в подземном городе. Те же цветущие поля вокруг, те же аккуратные пастбища, те же рудники. Да и «страждущих» не приходило особо, ведь каждый занимался своим делом — некогда людям по царям ходить. Зато по вечерам в обязанность им вменялось собираться на площади около пирамиды и выслушивать от меня пламенные речи. Но они от этого не напрягались, и даже нравились им эти собрания, ведь после них можно постоять и поболтать между собой.

Я же, используя все имеющееся красноречие, попусту перемалывал уже сказанное однажды. Говорил о необязательности исхода, убеждал их пламенно, жарко, так доходчиво, что скоро и сам поверил в незыблемость продолжения беспроблемной жизни здесь, лишь изредка кольнет воспоминание, сожмет сердце от осознания неизбежности и замкнутости в безвыходный круг и тут же отпустит. И нравились мне эти люди, нравились их открытые лица, ясные, понимающие взгляды — одобрение, что сопутствовало всему, что бы я ни сказал, будь то даже несусветной чушью. Серых, цепких глаз Доктора не видел я боле, потому некому теперь было упрекнуть меня ни во лжи, ни в замалчивании действительности, и скоро я окреп в своей власти, голос мой стал тверже, увереннее и походка высокомернее. Да и помощники мои изменились. Все чаще слышал я, как они злились друг на друга, спорили по пустякам и делили место рядом с моим троном. Иной раз доспорятся до того, что сорвут с головы оппонента платок и цедят сквозь зубы, что не достоин он чести носить его, что это символ избранных, а не такого отребья, не такого нижайшего глупца.

Среди них даже просматривался явный лидер — высокий, темноглазый араб по имени Анхер. Да эти распри не смущали меня, от скуки и однообразия я даже забавлялся ими и, сидя на троне, не раз провоцировал их, выделяя и хваля или ругая и напутствуя, а потом смотрел, как бесятся они в желании выделиться перед моим высочеством. И так, в праздности, полной отрешенности от невыполненной еще миссии прошло около двух лет, и за это время я совсем забыл и Азанет, и Пришельца, и свою задачу, и много еще чего забыл, но все переменчиво, и вскорости мне напомнили, кто я и зачем я здесь царствую.

Глава 7

В ничем не выделяющийся типовой день, когда я сидел, как обычно, на троне в компании своей свиты, на пирамиду вбежал лысый востроносый старичок. От нетерпения он приседает и, размахивая в бешеной жестикуляции руками, кричит:

— Чудо, повелитель, чудо! Корова, там, у нас в стойле, отелилась теленочком… а у него! — Он задохнулся, поперхнулся. — Две головы! Не было у нас никогда такого! — Завертелся возле меня юлой. — Пойдемте посмотрим, вы первый, кто должен это увидеть!

А мне жутко, на лбу испарина и мозг пронзает стрелой: «Вот и первые ласточки!» Но, не подав виду, встаю и в полном ощущении своего достоинства:

— Пойдем!

Прибыли на место, двуглавый теленок лежит возле матери и четырьмя глазами пялится удивленно на собравшихся, а вокруг фермеры, мельники и рудокопы, да и так, зеваки, собираются уже поглазеть на неведому зверушку. Киснет в голове мрачная мысль: «Что же будет, когда такими будут рождаться их дети?» А вслух:

— Сколько у вас быков-производителей?

Востроносый скребет в раздумьях лысый череп:

— Два! Один стар уж, доживает, его редко используем, а второй сынок его, вырастили замену, теперь главный тут.

Я смотрю на длинные ряды стойл: «Здесь не менее ста голов, и наверняка тот бычок осеменил свою сестру или мать, и не надо быть генетиком, чтобы понимать — им нужна свежая кровь, ведь от близкородственных союзов не жди хорошего потомства».