Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 13)

— Идите! Живите прежней своей жизнью, не бойтесь, пока я с вами, ничего меняться не будет… — И, демонстрируя, что речь завершена, усаживаюсь обратно на трон.

Я опустошен, устал, и гложет уже чувство вины за сказанное только что — ведь знаю, Верховный и Азанет умерли не без моего участия. Да и исхода не избежать… Люди внизу погутарили еще немного, пообсуждали услышанное и стали расходиться, а ко мне уже спешат мои новые знакомые, что помогли мне сегодня собрать толпу. Стоят, неловко переминаясь с ноги на ногу, и смотрят, выжидая.

— Спасибо, друзья! — Они переглядываются: рады помочь царю. — Ваша помощь еще понадобится мне завтра. Если не будет у вас других дел, приходите сюда, к трону…

Выходит чуть вперед самый высокий из них, самый смелый:

— Мы можем оставить свои дела навсегда ради вас, повелитель…

— Да, да… пожалуй, так будет лучше… — И закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я один. «Пора! Боязно выходить, но пора опробовать скипетр. Да и тела бы забрать не мешало… похоронить по-человечески…» Открываю дверь, иду по тоннелю, выхожу на поверхность, думая только о том, что если скипетр не запустится, не сносить мне головы, ведь тогда я не смогу окружить себя защитным куполом. Пустыня встретила меня холодным ветром, раздувающим пески, и Луной, что маленьким, безмерно далеким, бледным полумесяцем светит в казавшемся таким необъятным черном небе.

Я стучу скипетром по сухому песку, и вот она — проекция, выплывает спиралью и сияет синеватым экраном, освещая пространство вокруг. Окружаю себя защитой, вглядываюсь в темноту. Никого вокруг, ни души, никто не угрожает мне, лишь пирамида, такая холодная, величественная, монументальностью своей и правильностью форм угрожающе будто гудит от ветра, будто в нетерпении доделать то, что накануне не сделала. В сумраке, в месте, где лежат мертвые, виднеется бликом белое покрывало. Подхожу ближе, отдергиваю его и в ужасе вижу, что сложили их правильно и любовно, собрали вместе их руки и ноги, а головы их лежат лицами вниз, между тех ног. «Мумии! Из них хотят сделать мумии! Но зачем? Да чтобы использовать для поклонения и молитв, все же Боги, а тела их — святые мощи…»

С помощью скипетра вырыл яму, тем же способом скинул туда останки, тем же способом закопал. «Пусть земля будет им пухом!» Перед тем как спуститься обратно в проем, окидываю прощальным взглядом пустыню, пирамиду, мерцающий вдали редкими, желтыми огнями город. Жители его, обреченные на смерть, укладываются, наверное, спать и не знают, не ведают, что их ждет. А может, и знают, ведь у них инстинкты. Это пока мало что поменялось, словно стихло перед бурей, но земля в напряжении и вот-вот обрушит на их головы несчастья. Спустился. «Теперь надо бы навестить Доктора!»

В больнице тихо и безлюдно. Я побродил немного, осматриваясь, — больница как больница, пахнет спиртом, валерьяной, и наглухо заперты все двери, все, кроме одной, из которой выходит, насупившись, Доктор. Увидел меня, остановился на секунду и махнул рукой, приглашая внутрь. С порога, не медля ни минуты, воскликнул:

— Что вы несли там, на пирамиде? — Тон его коробит меня, ведь я уже вжился в роль царя, но оправдываюсь:

— А что мне было делать? Людям нужен покровитель взамен старого… ведь ситуация такова…

Он не слушает:

— Так цинично и грубо выставить Верховного царя глупцом и неудачником! А ваша жена? Не вы ли еще вчера стенали здесь, оплакивая ее? Еще вчера вы были человеком, смертным, и что же поменялось теперь?

Я не смотрю ему в глаза.

— Ответственность давит на меня, народ важнее, да и кому будет легче от того, что я продолжу траур по погибшей жене… ее не вернуть уж…

Он смягчился немного.

— Но зачем дурить людям головы? Ведь понятно, что рано или поздно придется выходить!

— Пусть поживут спокойно немного, у них есть еще время… Решится этот вопрос потом, ведь не зря же Пришелец помазал на царство именно меня…

— Пришелец? — Взгляд Доктора стал ледяным. — Пришелец здесь как раз — ты! А он был здесь всегда, строил этот город, любил и заботился о жителях, о своих творениях, имел четкий план на их жизни... а ты можешь похвастаться этим? Он выбрал тебя, и для меня до сих пор остается загадкой — почему? Но я привык доверять ему, его решениям, как, впрочем, и все остальные люди. Любой в этом городе будет помогать тебе хотя бы из уважения к нему!

И я стою перед Доктором, смотрю в его мерцающие упрямой верой глаза, и подмывает меня рассказать ему, что цена их благополучия в будущем измеряется бесчисленным множеством жизней аборигенов, что не такой уж Пришелец и добренький, раз задумал истребить одних ради жизни других, в этом его план, но молчу. И, прощаясь уже с ним и взяв с него клятву, что разговоры наши останутся между нами, жму ему руку, но он не понимает рукопожатия и вытирает ладонь о бедро. Этот человек еще долго занимал мои мысли.

Когда я вернулся в покои, уже смеркалось. Корона не давила, я почти не чувствовал ее, и наоборот, направленность мыслей, понятие целей, которое она давала, принесли облегчение. Ничего не смущало меня в этой почти загипнотизированности, ничего не настораживало. Со спокойной отрешенностью я заснул.

Тогда, именно в эту ночь, я и увидел впервые сон, который терзал еще долго. Мне приснилась больничная палата, пустые стены, лишь раковина в углу, и из крана капает вода. Я лежу на кушетке и от боли не могу поднять голову. Тут и там по углам шорохи и шепот. «Закрытая черепно-мозговая травма!» — шепчут в правом углу. «Застарелая!» — шепчут в левом. Все в тумане, сизом, холодном, искрящемся снежинками. «Снег в помещении!» — Мне вдруг смешно, хохочу в голос, придерживая голову руками, чтобы она не лопнула, и она огромна и вытянута как дыня. Надо мной склоняются лица, их черт не видно, только размытые пятна. — «Ему хуже…» — голосом Вано говорят слева. «Ему хуже!» — голосом Доктора вторят справа.

Проснулся в поту, но новый день светит в окно, люди, успокоенные вчерашней речью, повыходили из своих домов со своими делами, и надо начинать править по-взрослому. Прежде всего я полез в короб с вещами Азанет с целью найти там что-то, чем можно выделить из толпы своих помощников. Нашел отрез ткани в красную полоску, раскроил его на равные квадраты и пошел наверх, на пирамиду. Помощники мои уже здесь, ждут меня, нетерпеливо переговариваясь и вглядываясь в дорогу, ведущую к покоям.

Первым делом я подал им лоскуты:

— Это знак вашего отличия, чтобы из толпы выделяться! — поясняю я, а они в полном непонимании, чего же я хочу. Повязываю платок на голову первого попавшегося. — Вот так! Теперь вы мои охранники, моя свита, мои соратники, ваша задача — помогать мне во всем, моя задача — доверять вам.

На том и порешили. Пошли осматривать владения. Новые образы смешат их, они то и дело подтрунивают друг над другом, и подтрунивают над ними прохожие: — «Мужики в платках!» — но платков не снимают. Я же серьезен, думаю о деле, сосредоточен сейчас, изучить инфраструктуру, понять, чем живут здесь люди, как работают, чем дышат. Любопытствующей делегацией шествуем мы по городу, по узким улицам, заполняющимся звуками привычной этим людям жизни.

Город шумит, ездят туда-сюда телеги-машины, все куда-то торопятся, окликают, сигналят, пахнет лепешками и свежей зеленью, открываются лавки и мастерские, заводят песни прачки, и из кузни доносится равномерный стук. Ожил город. Сказать, что я удивлен его устройством — не сказать ничего. Все здесь гармонично, лаконично и продуманно, неудивительно, что народ не хочет покидать его, ведь очень быстро его уклад стал ассоциироваться у меня со страной победившего коммунизма. Денежной системы нет, да и денег никаких нет, о служителях правопорядка никто и не слыхивал никогда, а армией и войной здесь и не пахнет. Люди приветливые, отзывчивые, богобоязненные, и держится вся политика на законах Божьих, и эти законы воспитали идеально цивилизованное общество. Помоги ближнему, и он поможет тебе — вот, собственно, и вся философия. Если человек ни в чем не нуждается, ему не надо обманывать, воровать и убивать, а истинно верующему не нужно лишнего, всегда хватает того, что он имеет, и даже наоборот, отдавая последнее нуждающемуся, он будет искренне счастлив, что смог помочь.

А это общество молодое, неискушенное, воспитанное в вере и в довольно замкнутом пространстве. Здесь все знают и уважают друг друга, здесь каждый — звено единой цепи, каждый вносит посильный вклад в общее устройство быта, каждый ценен. Пекарь — печет, парикмахер — стрижет пекаря, и взамен к его столу — хлеб, строитель — строит, и далее в том же духе. Любой может воспользоваться трудом соседа, даже и безвозмездно, неважно, от этого только радость, что труд твой не напрасен, что ты сам не напрасен. Если человек болен, стар и немощен, здесь он не будет голоден и нищ, его накормят и обогреют скорее всех остальных, ведь так поступать велит Бог, а Бог здесь превыше всего. «Но останутся ли они такими же великодушными, если грянут изменения? Вдруг война? Голод? Что станет с их не знающими порока сердцами?» — И я еще раз убеждаюсь, что выводить их на поверхность, пока там находятся аборигены, — нельзя. Не торопясь, потихоньку, по дороге знакомясь с местными, дошли и до окраин. В типовых постройках здесь живут крестьяне, дальше, между заграждений оросительных каналов — теплицы и сады, стойбища скота и складские постройки. Удивлению моему нет предела, насколько продуманно здесь все до мелочей.