Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 15)

— А первого быка где вы взяли, тоже вырастили?

— Не, того Верховный царь подарил, за отличную работу! — И рассказывает всю историю от начала до конца, что наверняка делал не один раз, а я соображаю. «Как ни крути, а наружу выйти нужно, хотя бы пока одному, разведать, что там…» И прерываю старика:

— Сколько в городе подобных стойл?

— Так с десяток, вам ли не знать? — Стыдно, но я не знаю.

— Поменяйтесь производителями…

Под удивленный взгляд выхожу, мне надо осмотреть все остальное здесь, ведь в бессмысленном сидении на троне я обленился и не появлялся здесь несколько месяцев. С помощниками прошагали мимо амбарных построек. Завернул за теплицы: передо мной рудники, но нет того пейзажа, что видел я раньше. Огонь плавилен потушен, и везде атмосфера брошенности, пустоты, лишь одинокая фигурка сидит на холме из отработанной породы. Человек видит нас, машет руками и бежит навстречу:

— Царь!

Я спрашиваю его:

— У вас-то что? Почему не работаете?

Человек отирает потный лоб и, запыхавшись от бега, лопочет:

— Так кончилась руда-то, мы бурим, а там пусто, одна порода… Пора другое месторождение искать!

— Ищите!

Он даже пугается на мгновение.

— Это не наше дело, а царское… раньше как? Куда Верховный ткнет, там мы и копаем, и всегда удачно, а теперь… полезли вроде… да все напраслина! Вот пошли ходоки до вас, а вы уж сами тут, показывайте, где бурить надо, я запомню и остальным передам!

Но я не знаю, чем помочь ему, ведь если ткнуть наобум, то снова может оказаться пустота. Догадка осеняет меня, и тут я выкрутился, отсрочил неизбежное.

— Бурить не надо, пока… Организуйте группу для сбора металлолома у населения, наверняка у них полно ненужного хлама! Пора переработать его! — Одобрение в глазах собравшихся, но мне не до того, в наихудших предположениях я уже иду в сторону полей.

И то, что я вижу здесь, обрушивает мое былое уверенное спокойствие как карточный домик. Там, где ранее звенели здоровьем крепкие колосья, полные крупного янтарного зерна — теперь хилые, бледные былинки, через одну бесплодные, изголодавшиеся в обескровленной земле, и, собранная в кулак, она, как пыль, просыпается между пальцев. Бескрайние поля плешивы, и удручающе уныло склонились на них растения, будто в печальной мольбе. «Упадок, вот и упадок!» — подумал я, но, как оказалось, вслух.

— Что вы сказали, повелитель? — Анхер. Я совершенно забыл, что не один здесь.

— Теперь на склады!

Огромные длинные амбары забиты до отказа всевозможной снедью. Здесь и зерно, и мука, соленья, варенья, консервации, в бочках, кадках, в глиняных и каменных посудах, и вид этого изобилия успокаивает меня, но лишь на время и лишь отчасти. «Город большой, народу не счесть, на сколько может хватить этих запасов? Если верить Пришельцу, то на три года, прошло уже два из трех, а дальше? Дальше исход…» И мне стыдно за то, что столько времени я морочил головы людям. «Как же мне признаться им? Еще и собирал их постоянно, успокаивал, а на деле только вводил в заблуждение… Нет, признаться сейчас равносильно признанию, что я не справился и не царь вовсе… но можно оттянуть момент истины, попытаться исправить ситуацию, хотя бы на время…» Пошел обратно, опустошенно, опустив плечи в угрюмой усталости. Перед покоями отпускаю свиту, сказав, что жду их завтра непременно не раньше обеда, и ухожу, напоследок выхватив недоверчивый взгляд пытливо сощуренных черных глаз Анхера.

Сон. Больничная палата, туман и капающий кран, голоса людей — зачастил мне сниться этот сон. Лиц не видно, но иногда кто-то склоняется надо мной, пытается заговорить, но я не могу ответить. Открываю как рыба рот, и лишь мычание. Ни одного связного слова, только мысли, хаотичные, бредовые в голове, а она болит. Болит так, что вот-вот лопнет, и нудный кран отстукивает в ней чечетку. «Закройте кран! Затяните его!» — снова мычание. Я просыпаюсь. Вот и утро, пора. Пора подниматься на поверхность.

На пирамиде помощники мои, в полном составе.

— Я же сказал вчера: раньше обеда не приходить!

Они замешкались:

— Но повелитель... мы подумали…

Я злюсь на них, и от своей же беспомощности кричу:

— Вы подумали! Вы не выполнили приказ!

Глаза Анхера — яростные щелки.

— С каких пор нам приказывают?

— С тех самых, как меня помазали на царство! — Я злюсь еще больше, он не отстает, и от его сильной, смуглой фигуры, от заносчивой осанки веет угрозой.

— А не должны ли вы объяснить нам, что происходит в Ковчеге? Нам, особо близким вам людям! Откуда эти изменения? Откуда этот теленок? Бесплодные поля? И не прикрывайтесь титулом, что дал вам Верховный, ведь его давно нет в живых, а царя можно и нового назначить… — Последние слова вполголоса, но они заставили меня вздрогнуть, да и перепалка наша утомила.

Устало оглядываю помощников и усаживаюсь на трон:

— Оставьте меня... прошу всего пару часов... если ничего не поменяется, я все расскажу…

Помощники посовещались негромко и ушли, а я быстро, как только мог, открыл дверь, преодолел коридор, и вот она лестница, вот он проем. Плита деформирована, засов почти отломан, и по всему видно, что по нему прыгали сверху. Провозившись с засовом около десяти минут, я все же открыл выход и вот, обсыпав мое лицо песком, плита сдвигается, и выхожу я на поверхность.

Ветер, упрямый, промозглый, гонит слои песка в одинокую даль, ни огонька, ни света, ни намека на присутствие людей, в молчаливом, потухшем городе, что бледными очертаниями покинутых домов виднеется вдали. Пирамида, зловещая, могучая, выделяется на фоне клубящегося тучами, гнетущего, розоватого неба, своим щедрым, идеальным величием напоминая, как мелок и ничтожен человек перед высшими силами. Включил защиту. Так, на всякий случай — понятно, что здесь никто не нападет, ведь оставлено людьми это место. От холода и непонятной тоски, меня трясет в ознобе, и дрожащими пальцами я выдвигаю проекцию на уровень масштабной карты местности. Мне надо понять, жив ли кто, могу я выводить людей? Могу без опаски признаваться?

Нил пересох, пустыня, сплошная пустыня — ровными холмами песков, занесло траншеи и каналы, могильным пустым холодом веет от всего, и безлюдно и безжизненно все. Сохранилась вода лишь в устье, да и то жалким тонким ручейком, неглубокой лужей, с высоты панорамы проекции едва различимой. «А где люди? Выжил ли кто-нибудь? Можно уже выводить людей?» — думаю я, и в предчувствии, в боязливой оторопелости приближаю ту лужу и ручеек. И вот оно. Устье кишит крокодилами, и вокруг этого последнего оазиса раскинулась стоянка выживших. Истощенные, измученные, нагие, в окружении роящихся мух, сидят вокруг костров люди. Они не боятся крокодилов, ведь те сыты, и сейчас все в одной сцепке — желании выжить — люди едят крокодилов, а крокодилы людей.

Стон. «Мне кажется?» — но иду на звук. За входом в подземный город, за плитой, присыпанный песком, бесформенной массой лежит человек. Мальчик лет так десяти, тянет ко мне тощие, бледные, озябшие руки и стонет. Снимаю защиту, чтобы не повредить ему, и подхожу ближе. В тщедушном съеженном тельце ребенка-дикаря — ни кровинки, губы спеклись, и в сумраке подрагивают непролитыми слезами выпученные белки глаз, а изо рта хриплое прерывистое дыхание.

— Что ты здесь делаешь?

Но ребенок не понимает языка и открывает рот, как выловленная из воды рыба, а туда ветер ссыпает горстями песок. Я приподнимаю его голову, он закашливается, белым языком выталкивает песок наружу и стонет тоненько и сипло, и слабой рукой машет в сторону проема. Кручу головой в поисках выхода, таращусь нервно в темноту, и мысли проносятся, будто в лихорадке, и одно только — «Оставить его здесь, что ли?» — и, будто отвечая самому себе, подхватываю мальчика на руки и несу к входу в подземный город. Преодолен коридор, площадка и крутые ступени пирамиды. «Куда ж тебя?» — Ребенок без сознания, кожа его землистого оттенка, в уголках глаз и губ — песок, а волосы растрепаны и змейками облепляют иссохшее его личико. Столько печали, столько испитого горя в заостренных чертах, а в теле явные признаки дистрофии — вздувшийся живот, суставы вспухли и почернели. «В больницу! К Доктору!» Бегу.

Доктор стоит на улице, снова будто ждет меня. Молча указываю ему на больного, так же молча, принимает он его из моих рук и несет внутрь больницы. Там укладывает мальчика на кушетку и садится рядом, брови приподняты, во взгляде вся палитра чувств, щупает пульс, раздвигает мальчику веки:

— Жив еще, но на грани! — Поворачивается к кувшину, наливает в кружку воды, подносит к губам ребенка и, раскрыв ему рот, вливает.

Поначалу реакции нет, вода лишь переполняет его и струйкой с уголка рта стекает на матрас, затем мальчик закашливается, шумно вдыхает и, не открывая глаз, крепко вцепившись в руку Доктора, пьет жадно и шумно, до последней капли. Знаком показывает, что хочет еще, но Доктор мотает головой, говорит ему что-то, к моему удивлению, вероятно, на его языке, минута, и под мальчиком уже корыто, и его рвет. Доктор ждет, когда это закончится, смотрит, как он судорожно дышит и вытирает рот трясущейся, костлявой ручонкой, затем кладет ладонь ему на лоб и говорит с ним. Мальчик отвечает сипло, но мне не понять, о чем они говорят. Доктор выходит, возвращается с женщиной, вероятно помощницей или медсестрой, дает ей указания и резко, безапелляционно выводит меня в коридор, который забит почему-то людьми.