Слава Лошадка – Седьмая реальность (страница 11)

Люди, давно заметившие меня, стали подходить, словно принюхиваясь. Тела, руки и рты их в крови, но они улыбаются довольно, и вроде даже принимают меня за своего спасителя. И тут один из них поднимает руки, победный клич вырывается из его чумазого рта вперемешку со смехом, а в руках этих — головы. От ужаса я даже присел. Страшное лицо пришельца словно маска, посмертная, жуткая, — холодным укором смотрят остекленевшие глаза, Азанет же умерла в крике, вместо некогда прекрасных глаз — черные провалы. Человек, державший головы, удовлетворенно потряс ими, словно хвастаясь трофеем, словно в попытке похвастаться передо мной.

Но боковым зрением я уже вижу, как к проему подходят особо смелые и любопытные. Хотя и в шоке, но в полном понимании, что пора уходить, дабы закрыть вход в подземный город и не пустить туда дикарей, я с тоской смотрю в дыры вместо глаз Азанет, будто ища в них поддержки и направления, и иду в сторону входа. От электричества, что исходит от купола, столпившихся вокруг проема отбрасывает, и еще, в последний раз глянув, будто через пелену, на остатки тел, я спускаюсь в сумрак тоннеля. Закрываю плотно за собой засов и иду к городу, в полном отупении и помутнении сознания.

И вот я уже в комнате, но чувство, будто не один. «Пришелец?» — первая мысль.

— Ау! — Мне аукнули в ответ, и в открытую дверь, ведущую к площадке пирамиды, шмыгнула темная, маленькая фигурка. Я за ней. Дикарь с поверхности! Убегает от меня, спускаясь тем же способом, как я когда-то спускался, только-только попав сюда.

На пятой точке. «Только попав сюда!» — Осознание беды пришло вместе с картинами из прошлого, где я несколько минут как переместился во времени, несколько минут, как понял, что я избранный, вроде Моисея, и должен вывести народ, где я несколько минут как встретил Азанет. «Азанет погибла! И вроде я виноват!» Защемило, загудело, заболело в области груди, я сел на верхнюю ступеньку, зажал голову руками, зажмурился и, раскачиваясь из стороны в сторону, думаю, а мысли, обгоняя друг друга, болезненным вихрем проносятся в голове.

«Прав был Пришелец, это замкнутый круг! Эти люди, из подземного города, выросшие в тепличных условиях, не смогут постоять за себя! Наверх им нельзя, их просто убьют! Ох, Азанет, любимая моя, нежная моя, сильная моя, что же я был глух к твоему зову? Как же я не уберег тебя, подлец?» Я завыл. Бездушным отголоском эха отозвался город, пустынные улицы, безликие дома, и ничего мне не нужно здесь без нее, без Азанет, все напрасно, чуждо и безразлично мне.

Вспомнил ее губы, сладкие, дарящие слова любви, ее глаза, горячие, иногда насмешливые, иногда печальные, ее слезы. «Она знала, но молчала, предоставив мне самому сделать выбор! И вот я выбрал, а теперь и эти губы, и эти глаза — растерзаны, и в качестве трофея в руках дикаря!»

Вою, вою от бессилия, от злобы на самого себя, от безмерной тоски. «Ну почему она пошла на верную гибель?» — Снова вой, от того, что, зная характер жены, не сомневаюсь — будь на месте Пришельца я, чтобы защитить меня, кинулась бы она в самую гущу, не задумываясь. «И ради пришельца кинулась! Кем он был для нее? Другом? Учителем? Отцом? А может, любимым?» Но любила она меня, я знал это, чувствовал. И опять вой, потому что придется с этого момента думать о ней в прошедшем времени.

Внезапно чья-то рука ложится на мое плечо. В прострации поднимаю глаза и вижу человека с поверхности, что убегал от меня только что, но вернулся, услышав мои стенания. Взгляд полон сочувствия и беспокойства, но руки и рот в синей крови, лопочет он чего-то на своем языке и улыбается, заискивающе заглядывая в глаза. Слепая ярость затмевает мой разум от довольной его физиономии, от этой улыбки, что показывает зубы, в щербинах которых кровь, скидываю его руку с плеча, встаю и бью его в чернявое, мелкое лицо, со всей своей молодой силы.

Человек не ожидал, улыбка сходит с его мордочки, кустистые брови сошлись к носу, он вскакивает на ноги и вцепляется крючковатыми пальцами мне в горло. Я вцепляюсь в его. Ростом я выше, в плечах шире, и в весе мой противник уступает мне, но справиться с ним я не в силах. Он давит, я задыхаюсь, и руки его, костистые, цепкие, как птичьи лапы. Я тяну его за упругую шею вверх, весом он с подростка, но тяжести я не ощущаю, лишь ярость. При моем слабом физическом развитии, при абсолютном незнании, как вести себя в драке, только злость давала сил, только ярость стала советчиком. Противник тоже не прост, недостаток веса и роста он компенсировал ловкостью, юркостью и сноровкой.

Изогнувшись, как змея, и опершись ногами в мои плечи, оттолкнулся, отпрыгнул и, ловко перевернувшись через голову, приземлился на площадке. Горло мое свободно, я жадно ловлю ртом воздух, но он не дает передышки. Отпрыгнув пару метров назад, для разгона, с диким криком, согнувшись, бежит на меня, обхватывает руками, бодает в живот и валит на землю. Сам прыгает сверху и, как дикое животное, рвет зубами, когтями мою плоть. Я бью кулаками в бока дикаря, но бесполезно, мои удары не вредят ему, а силы уже на исходе. В сравнении с ним я как ленивец, неуклюжий, медлительный, и на минуту даже смиряюсь со своей участью, устав от борьбы, от жизни, которая без любимой не имеет теперь для меня смысла.

Но проклятый инстинкт самосохранения заставляет продолжать сопротивляться, идти до конца. Зубы дикаря дерут мой кадык, колени уперлись в грудную клетку, лишая любой возможности дышать, и из последних крупиц воли я приподнимаю его, подсовываю под него ноги и с силой отпихиваю. Его подбрасывает, но лишь для того, чтобы зубы его на моей шее сомкнулись еще сильнее. Тогда я обхватываю его голову ладонями и ожесточенно, с обреченностью утопающего, сдавливаю его виски. Человек рычит, мотает головой из стороны в сторону, хватается за мои руки своими, но не отпускаю, и вот уже глаза его налились кровью, он ослабляет хватку, и я все же спихиваю его с себя. С легкостью мячика он катится по площадке и, не успев даже понять ничего, срывается по ступеням вниз.

Я лежу, судорожно хватаю ртом воздух, от напряжения сводит мышцы и трясет, а слух улавливает глухое шлепанье тела по ступенькам и стоны человека, который только что чуть не убил меня. Затем все стихает. Дрожащими руками ощупываю себя — тело порвано до мяса, ошметки кожи свисают рваными тряпками, грудная клетка вдавлена, и, видимо, переломаны ребра, потому как каждый вдох отдается в легких нестерпимой болью. Еще горло — дикарь почти отгрыз мне кадык, он вывернут, и торчит из раны голая кость. Повсюду липкая кровь, и имеет она неестественный цвет, вроде красная, но с небесно-голубыми вкраплениями. «У Азанет, кстати, была подобная!» — только и успел подумать я, как в голову вплыл туман, сознание спуталось и побелело перед глазами. В полуобмороке я слышу, как хрустят мои ребра, давая свободу дыханию, встает на место мой кадык, чувствую, как саднит и щиплет мою кожу и в ранах, бурля, закипает кровь — вывернутая зубами моего противника плоть срастается, ткань соединяется, спаиваются вены и сосуды. Дымка перед глазами рассеялась, оставляя опьянение как от наркоза, еще мгновение, и я цел, будто ничего и не было. И только теперь я понимаю, что все, что говорил мне пришелец — чистая правда.

«А я, глупец, не слушал его!» — Я встал, подошел к краю площадки, дабы взглянуть, как там мой соперник. Он лежит лицом вниз, и, раскинув в стороны руки, фигурка его с высоты кажется крошечной, а под неестественно выгнутой головой растекается лужа. Мне вдруг стало жаль его, насколько маленьким и беззащитным он выглядит. Спускаюсь. «Он жив!» Мелко подрагивают его узкие плечи, и слышится сиплый стон. Я хотел было уйти, но что-то не пустило меня, может, жалость, может, стыд, может, еще чего, не знаю, но я вздохнул, поднял его на руки, закинул на плечо и понес эту ношу, ставшую вдруг безмерно тяжелой. Понес в больницу, благо недалеко.

У входа стоит местный врач, сероглазый, средних лет, невысокий, но осанистый, и вглядывается он в опустевшую улицу, будто ждет. Увидел меня, окровавленного, с безвольно болтавшимся на мне раненым дикарем, насупил брови, без разговоров указал мне на вход, будто ждал именно меня. Я прошел, — он следом. Уложили раненого на кушетку, доктор осмотрел его, его голову, покачал головой, поцыкал, затем поднял на меня сосредоточенные глаза и поинтересовался — кто этот человек и как произошло с ним такое. Я не стал ничего объяснять, лишь попросил положить пациента в отдельную палату, желательно без окон, дабы тот не смог сбежать, и приставить к нему охрану. Врач откашлялся, стер с уголка губ раненого синюю кровь, протер ее в пальцах, понюхал, лизнул и снова вперил в меня пытливый взгляд.

— Что происходит? — спросил он резко. Что мне было отвечать? Я замешкался, начал юлить, мол, не знаю, на улице нашел, валялся он себе возле пирамиды, никого не трогал — тут я иду… Но взгляд доктора горел нетерпением надавать мне по морде за вранье, а в голову опять залезло осознание всего ужаса произошедшего, и снова захотелось выть. Снова перед глазами черные провалы вместо глаз Азанет, и мертвые глаза Пришельца, смотрящие с осуждением на меня. «Ты — царь! На тебе ответственность за народ!» И я вою.